КУРЬЁН БУЛИНЫЙ

публичный дневник Маргоши

СТАРЫЕ ФОТОГРАФИИ
buroba
Старый семейный альбом я помню с самого раннего детства. Их даже было два - толстых  и серых, похожих на братьев слонов. Наш папа занимался историей семьи - составлял родословную, вел учет рождениям и смертям, писал родственикам замечательные письма. После его смерти альбомы переехали в Америку и поселились у меня. Они были такими ветхими, что потерявший цвет картон, на который были наклеены снимки, рассыпался в руках. Я осторожно перенесла фотографии в новый альбом, где им было намного свободнее и можно было прочитать на оборотах бесценные строчки, оставленные когда-то их владельцами.
Я постаралась сохранить подписи у фотографий, сделанные папиной рукой, и каждый разворот нового альбома переживался мною, как возможность еще раз увидеть и обнять самых дорогих.
А когда память совпадает с фотографическим изображением, каким ярким светом озаряется  даже незначительный эпизод прошедшей жизни!
Особенно хороши групповые портреты, где на лицах трогательное выражение сопричастности к секунде вылета из объектива бессмертной птички.
Недавно я прочитала книгу, в конце которой,  как подтверждение невеселых событий счастливого советского детства, следовали фотографии, и одна из них так на меня поглядела, что я невольно стала искать на ней знакомых, пока не сообразила, что нет ничего удивительного в сходстве этого снимка с почти таким же в моем альбоме.  То же мучительное соглашение с хроническим безденежьем, та же робкая благодарность за позволение влачить трудовую повинность, от которой так быстро старели наши мамы.
На моей фотографии 1950 год.  Лето, подмосковная станция Быково по Казанской дороге.


Вот такой женский коллектив работниц детского сада, заведовала которым Зинаида Савельевна Иванова. Она во втором ряду, если сидящую даму с букетом считать первым, вторая справа, платье у нее в горошек. Мне даже кажется, что я помню и это платье, и все, что было связано с этой небольшого роста строгой женщиной с пугающе резким голосом, который в минуты особенного гнева тянулся в остановившемся времени, как резина. Порядок у нее был идеальный, боялись ее все поголовно, но с ней, почему-то, дружила наша мама, а с ее сыном Юрой Ивановым дружили мы с Розкой. Было это в таком раннем детстве, что не знаю, как все это помню. Часто приезжал на выходные муж Зинаиды Савельевны Алексей Иванович. Лысый и очень добрый в длинных черных штанах и белой майке он уходил с Юрой на пруд удить рыбу. Наверное потом его жена отдавала рыбу поварихе Анне Алексеевне, которая жарила ее вечером в уже закрытой для общественного питания огромной кухне. Анна Алексеевна даже в самую жару носила телогрейку и валенки, у нее была дочка Галя, играющая на виолончели, и, как у большинства работающих в саду женщин, не было мужа.
Алексей Иванович много курил и быстро умер, а мама с грозной зеведующей и мы с Юрой дружили еще много лет. Со временем мы узнали, что давала она работу женщинам, потерявшим мужей не на войне, а в советское радостное мирное время.  Савельевна, как звали ее для простоты сотрудники, понимала лучше других необходимость строгого порядка, чтобы можно было хоть как-то уберечься от страшной сталинской мясорубки, в которой исчезли и ее первый муж с дочерью, и ее совсем другая фамилия.
Рядом с Савельевной слева врач Белла Лазаревна. С ее сыном, белобрысым очкариком Вовкой, который рос без папы, мы дружили тоже.
Дальше сидит техничка Анна Дмитриевна Дрюпина. Кроме того, что посуду она полоскала в огромном тазу с разведенной горчицей и имела двоих сыновей-хулиганов – Мишку и Валерку, я помню широкую лесную дорогу в родительский день, по которой идет она в непривычно нарядном платье рядом с неизвестной женщиной и откуда-то доносится приглушенное неудовольствие этой парой.
Однажды, уже сильно повзрослев, я заболела и около месяца валялась в постели, куда мой приятель, имевший доступ в библиотеку ЦДРИ, доставлял редкие книги, и среди них роман Поля Валери о дамской дружбе.  При чтении давний родительский день вполне осознанно выплыл из моей детской памяти.
О женщине слева, кроме того, что она называлась завхоз, ничего вспомнить не могу.
В стоячем ряду первая справа воспитательница Агриппина Никитична. Помню ее не на даче, а на поляне в парке Сокольники. Она любила развалиться на подстилке и мурлыкать что-то гадкое без слов, а ее любимчики заплетали в мелкие косички ее сальные волосы.
Рядом веселая блондинка легкого поведения Марья Михайловна. Ничего о ней, кроме «поведения», в мою память не въелось.
 Женщину в темном платье и с трудным выражением лица я помню плохо. Но знаю, что это у нее снималась дача для детского сада на лето. Звали ее, кажется, Берта, и, глядя на нее, можно легко предположить об их с уже немолодой дочерью судьбе.
Последняя слева наша удивительная мама. Это она после страшных лет войны и смерти старшего дорогого мальчика нашла в себе силы не только продолжить свою жизнь, но и еще вместе с нашим оставшимся в живых папой родить нас и обеспечить всех своих детей ежегодным дачным счастьем.
Мама не стала оперной певицей, но легкий певческий дар  поднимал ее над горестной землей и вырастали крылья, на которых она летела с детским ликованием.

 

Мишуля рисует
buroba



Rameau Les sauvages - Grigory Sokolov
buroba
Image may contain: sky, outdoor and nature

ВОВЧИК
buroba
Зимой можно не только о погоде. Можно и о любви.

Image may contain: food

Однажды на снегу появляется настоящий круглый рыжий апельсин. Какое-то время он неподвижно висит, а потом вдруг начинает прыгать, как игрушечное солнце. Даже сейчас, когда я вспоминаю, - несомненно был апельсин и ничего больше. А потом проявляется зимний парк, синее жизнерадостное небо, мои румяные дети, наперегонки бегущие к этому удивительному апельсину, которого зовут, как кошку, Юю.
Дети уже освоили нехитрые правила и по очереди играют с новой игрушкой, а я, как заждавшийся в детдоме ребенок, медленно иду навстречу высокому седому человеку с синими, как небо, глазами. Откуда он знает, как устраивать на снегу праздник? Где он добыл эту Юю? Может быть он фокусник? Нет, он не фокусник, он физик, он - мастер на все руки и ноги, он любит музыку, горные лыжи и поэзию, он читает мне Пушкина по ночам, когда дети спят, и телефонная трубка дрожит в моих руках.
Небольшой парк, где мы целыми днями гуляем, состоит из центральной клумбы и пяти расходящихся от нее аллей. Это место, пожалуй, одно из самых дорогих мне, хотя часть жизни, прожитая в устрашающей близости с родителями моего первого мужа, была нелегкой. К счастью, парк был через дорогу.
Вот так и получилось, что появление Вовчика с апельсином было из тех удовольствий, которые парк неизменно мне преподносил. Но он родился не в парке, а в совсем другом месте, с парком, впрочем, имеющим некоторе сходство. Познакомились мы с ним в Консерватории.
В Москве стояла непроходимая поздняя осень, в маленькой квартирке на Щукинской, под стать времени года, тянулись дни, наполненные осуждающими вздохами ни в чем не виноватых стариков и непрерывным кашлем моего маленького сына. Шел второй год с момента получения нашего первого отказа. Долгожданное изгнание, в котором покоилась надежда на будущее, откладывалось на неопределенное время.
Но все-таки было уже немного легче выживать, зная о своей судьбе хотя бы на короткий срок что-то определенное. И я, смирившись с тоскливой своей участью, уже ни на что не надеясь и ничего не желая, кроме покоя, каждый день со своими детьми пересекала дорогу, за которой начинался парк – единственное место с твердой почвой под моими ногами.
На случай лютых зимних холодов у меня имелись белые валенки, подбитые резиной. Они хорошо меня грели, когда я, предпочитая суровые прогулки хроническим поеданиям меня в теплом доме, загуливала с детьми до темноты.
Однажды осенью, в воскресенье, пошли мы с пятилетней Алисой в Большой зал консерватории послушать виолончель, на которой в тот день играла Наталия Гутман. Концерт был дневной и ее номер начинал второе отделение. В антракте мы спустились в буфет и пока мой ребенок отдыхал, поедая пироженое, от музыки, я, наконец, встретилась глазами с человеком, присутствие которого заметила еще спускаясь с лестницы. Его взгляды показались мне не случайными, но я тут же о нем забыла и мы с Алиской побежали слушать виолончель, после чего потихоньку выбрались из зала: ребенок, довольный, что опять на свободе, я – довольная ее свободой. В пользу детей и продолжения своей странной жизни от собственных удовольствий я давно отказалась. Я готова была мириться с тем, что выпало на мою долю, мне казалось, что и этого для меня много. И так бы все и продолжалось, если бы не находились люди с противоположной точкой зрения. Во всяком случае, человек в не новых, но до блеска вычищенных ботинках, спускавшийся теперь рядом с нами по лестнице, такую точку зрения имел.
- Ни к чему это, - думала я, стараясь не перескакивать через две ступеньки.
Остаток лестницы ознаменовал наше знакомство, которое продолжилось у раздевалки, где наши пальто висели рядом, а затем по дороге к метро Краснопресненская мимо зоопарка с остатками морозоустойчивых животных, комментарии к которым за это небольшое время прогулки отразили наше близкое понимание мира. На прощание он попросил разрешения позвонить и мой отказ опечалил его. Он написал свой телефон на трамвайном билетике, я небрежно сунула его в карман. Пока спускалась по эскалатору, еще успела подумать, что похож он на Януша Корчака.
Вскоре наступила зима и я, глядя на своих детей, ныряющих в ярких комбинезончиках в снег, понимала, что все ничтожно по сравнению с этим чудом. А когда они засыпали, на их нежных лицах оживали краски морозного дня и я знала, что лучшей картины я не увижу ни в одном музее мира.
Но вот однажды, незадолго до нового года, я вдруг вспомнила про телефон на трамвайном билете. Я понятия не имела, где может быть этот замусоленный билетик, но желание позвонить, вдруг возникшее в один из мрачных одиноких вечеров, оказалось настолько сильным, что после долгих и безуспешных поисков я нашла случайно уцелевший скомканный билет с едва различимыми знаками телефона.
Он не мог поверить, что я все-таки ему позвонила и за стуком упавшего стула без перерыва удивлялся, радовался и смеялся его голос. Он немного помолчал, когда узнал, что у меня есть еще мальчик, а потом выразил надежду, что нашей дружбе это не помешает, и мне стало его жаль. Для него в одну секунду разрушилось видение божественного полотна, на котором было всего два места. Но во внезапную и бурную его влюбленность мне все-таки пришлось поверить, когда он с удивительно бережной легкостью начал участвовать в моей запущенной судьбе. Ознаменовалось это участие с добычи новогодней елки, с отсутствием которой на тот 1984 год мы с детьми уже смирились. Елка ехала в открытом грузовике и когда мы ее заметили, грузовик уже скрылся в соседнем переулке.
В несколько точно рассчитанных прыжков он догнал грузовик и появился из-за угла с деревом. Он помог втащить елку в подъезд и уехал встречать Новый год к себе в Лианозово. Я решительно не помню, где был мой муж в тот вечер, но зато помню, как мы с детьми украсили елку и как отражались разноцветные огоньки в счастливых детских глазах и как совсем не волновало меня отсутствие даже самого легкого раскаяния за этот, пусть невинный, но все же обман.
Вовчик, - так он попросил себя называть, скорее всего, обратил на нас внимание, находясь в приподнятом от музыки настроении. Ему было тогда пятьдесят два года и он был абсолютно одинок. Вообще-то он был женат и в таком состоянии находился целых шестнадцать лет. Но потом этот брак распался и у него ничего не осталось. Сын его жены, которого он полюбил и воспитывал, как своего ребенка, остался чужим и равнодушным и совершенно зря Вовчик растрачивал на него свое время, - ребенок так и не научился жалеть букашек, замечать бриллиантовые капельки росы, слышать тонкую музыку мира. Правда, со всей отдачей юнного эгоизма, пользовался он предложенными Вовчиком удобствами жизни, от которых увы не исчезло его врожденное хамство, с которым и произошло безболезненное для мальчика расставание. Надо сказать, что Вовчик довольно скоро после женитьбы испытал острое чувство неверного шага, но благородство не позволило ему вернуться назад.
С вовчиковой женой дело обстояло несколько сложнее, все-таки шестнадцать лет – немалый срок и разность жизненных позиций можно было потерпеть ради неслыханных удобств, предоставленных этим ненормальным любителем человечества для нее и ее сына. Неизвестно, сколько бы еще продержалась эта связь, но тут на помощь подоспел близкий приятель Вовчика, и он, оставив квартиру в центре Москвы со всем содержимым бывшей жене, переехал в купленное им кооперативное жилище на краю света в Лианозово. Своих детей Вовчик не заводил по причине имеющегося у его сестры тяжелого нервного расстройства.
Несмотря на моих детей Вовчик не отказался от своей любви и почти год длился этот удивительный роман с самого рождения обреченный на неудачу. Он с удивляющей меня энергией проявлял чудеса рыцарского служения своей, как ему казалось, и, как стало казаться и мне, прекрасной даме. И, разумеется, я не отказывалась от концертов, прогулок по темной морозной Москве и от обязательных провожаний до подъезда, хотя и не понимала, как он добирается домой и рано утром едет на службу, где руководит чем-то страшно секретным.
Мне было тогда тридцать шесть, выглядела я на все двадцать и, хотя ничего менять в своей жизни не собиралась, видеть, как светится влюбленный человек, было приятно. Как раз в это время папиными стараниями была получена для нас квартира на Университете и в феврале мы туда въехали, в одиннадцатый подъезд, ровно напротив нашего бывшего двадцать второго. Впервые в жизни мы стали проживать в собственной трехкомнатной квартире, где в самой большой комнате Вовчик начал строительство спортивного комплекса для детей и тем самым приобрел легальное положение человека-строителя. Мне казалось тогда, что все очень хорошо устроилось и никому не придет в голову, что тут что-то не так, хотя, при желании, можно было бы задуматься над некоторыми странностями этого благотворительного строительства.
Новое жилище наше состояло из трехкомнатной квартиры, в двух из которых разместилась моя семья, а третья комната была поначалу занята двумя молодыми женщинами, одна из которых была мать, другая – дочь. Никогда еще я не видела столь удручающей грязи и, возможно, это обстоятельство, перемешавшись с абсолютно безрадостной семейной жизнью, заставило меня заработать лапками и не утонуть в болоте отчаяния.
Постепенно, с помощью дорогих друзей, мне удалось и вывести полчища тараканов, и съехаться с папой, и сделать ремонт, но я никогда бы не выжила без необыкновенной любви Вовчика и только благодаря ему я не только не сошла тогда с ума, но и, впервые в жизни, рассталась с жалким страхом неуверенности в себе.
Я удивилась, когда впервые переступила порог вовчиковой квартиры, где в первой крохотной комнате располагалось его жилище, а в смежной к ней – настоящая мастерская, заваленная досками и инструментами. Но я не сразу узнала про вторую комнату, потому что очень долго стояла на пороге первой и не могла поверить, что живет в ней занятый с утра до ночи одинокий человек. Все в этой комнате было диковинным, начиная с прекрасной ветки рябины, висевшей на стене, и кончая потрясающим столом, сделанным Вовчиком из крышки рояля.
Неизвестно, по какой причине оказался на улице рояль - скорее всего въезжающие в новостройку люди привезли его из старой квартиры, а в новую он не влез, или этим людям, владельцам рояля, показалось, что он им больше не нужен – и рояль, как брошенный породистый пес, жил на улице, пока не попал в лапы лианозовских мужиков, которые стали им бойко торговать. Но замученные люди не интересовались роялем и, подняв от ветра воротники, торопились в тепло своих новорожденных квартир. К вечеру короткого осеннего дня промерзшие мужики выпили, с тоской оглядели непроданный инструмент, и принялись его жечь в ту самую минуту, когда с работы возвращался Вовчик. Вовчик выташил из огня крышку рояля, притащил домой и сделал из нее стол, а вместо сгоревших приделал собственной работы ноги, одна из которых убиралась, когда стол при помощи особого приспособления съезжал с насиженного места и своим великолепным рояльным боком нависал над громадной кроватью, тоже построенной Вовчиком по собственному проекту.
Уже кончалась зима, когда мы с Вовчиком собрались покататься на лыжах в Лианозовском лесу. С опозданием на час, с тяжелыми лыжами, к которым были приверчены ботинки, после изнуряющих пересадок и падения при выходе из метро на лед, я увидела Вовчика с таким обеспокоенным лицом, что у меня сжалось сердце и страшное чувство равнодушной вины заставило остановиться. Наверное только мать может броситься к ребенку так, как он бросился ко мне, весь еще во власти переживаний долгого ожидания.
Разноцветные шерстяные лыжники лихо скатывались с горы и с лихорадочной скоростью поднимались обратно и от этих ножниц и лесенок на сахарном снегу у меня замелькало в глазах и сразу расхотелось тратить силы на это тошнотворное веселье. Вот тогда я впервые рассмотрела его жилище. Не знаю, понимал ли Вовчик мою абсолютную несостоятельность в свободе, когда поил меня чаем, прикладывал лед к разбитому колену, ставил пластинку, на которой Фрэнсис Гойя исполнял на гитаре дадцать первый концерт Моцарта и, так и не сняв лыжной куртки, заботливо провожал меня домой. В этот день моя благодарность к нему не переросла в абсолютную любовь, но обернулась безграничным доверием, - чувством больше, чем любовь. И это он проложил мостик, по которому я навсегда ушла с совсем другим человеком от страшной прошлой жизни.
В моем доме на книжной полке стоит маленький волосатый гномик. Ему 23 года и зовут его Сипсик – так звали волшебного человечка из любимой книжки моих детей. Книжку и Сипсика и множество удивительных подарков привозил Вовчик из Прибалтики, гда часто бывал в командировках. Сипсик уже совсем старенький, но все в том же полосатом костюмчике, в котором вылез на свет из щедрого Вовчикова кармана.
Иногда, во время обеденного перерыва, Вовчик привозил мне свежую рыбу, разделанную и без костей, или невиданное мясо из своего институтского буфета с уверениями, что для него это только удовольствие, и перерыв определяет он сам себе, и кто же еще поможет, если не он. И под его натиском мне, уставшей от своей невеселой судьбы и изнуряющей ответственности за детей, начинало казаться, что да, заслуживаю.
Лето мы с детьми провели в Абрамцево, в композиторском поселке, где пустовала дача родственников моего мужа. После обеда я укладывала спать двухлетнего Миньку, шестилетний Лисенок убегал играть с подружками, а я уходила в небольшой лес за домом и находила крошечные сыроежки, незамеченные утренними грибниками. Они мелькали в траве красным, желтым, синим, розовым и я варила из них в маленькой кастрюльке себе суп. Разноцветные круглые шляпки грибов напоминали мне игру из самого раннего моего детства. Почему-то навсегда застряло в памяти несравнимое чувство восторга, когда мне удалось подцепить специальной петлей на палочке деревянный грибок с груглой шляпкой такого особенного красного цвета, от которого у меня до сих пор перехватывает дыхание. Однажды в этом лесочке мы увидели в мшистой ямке под корнем старого дерева спящего кротенка. Мы с детьми осторожно потрогали его мягкую блестящую шкурку.
На другой стороне железной дороги открывалось необозримое желтое поле с васильками а за ним начиналась деревня с курами, подсолнухами, лошадьми и дачниками. Деревенская дорога переходила в зеленый луг, который поднимался высоким круглым холмом и сбегал к реке с дырявым мостиком. На холме пасся зацелованный и заласканный шоколадный жеребенок с длинными ресницами и шелковым хвостом. Я поднимала на руках Миньку, чтобы он тоже мог обнять жеребенка.
Вовчик не забывал меня и на даче – появлялся вдруг из леса с тяжелым рюкзаком, и дети, забыв деревенские радости, сосредоточенно поедали роскошные рыночные абрикосы. Меня его приезды несколько тяготили и я готова была обойтись без них и только писать длинные письма, в которых очень по нему скучала.
Незаметно закончилось лето, поредела зелень, сквозь которую стали видны на другой стороне улицы опустевшие дачи.
Мы вернулись в Москву, началась осень. Вовчик приезжал каждый день после работы погулять со мной и детьми. Он все еще держался за свою секретную физику, ему все еще казалось, что жизнь подарит нам годы настоящего счастья и его любовь ко мне будет длиться вечно. К зиме наша любовь перешла в долгую и прочную дружбу и длилась до моего отъезда.
Последний раз мы виделись на похоронах моей сестры. После трехлетнего отсутствия, мало чего соображая в эти горестные дни, я с какой-то отрешенной точностью запомнила все мое десятидневное пребывание в Москве и, особенно, поездку в парк Сокольники, где сидим мы с Вовчиком на скамейке и он, сменивший солидный пост на вольное скитание, чертит на песке носком давно нечищенного ботинка занимавшую его последнее время идею устройства зерновых хранилищ в Древнем Египте.
2008

Буран "Нико"
buroba
Нас завалило снегом и задуло ветром. На дорогах только почта, полиция, скорая помощь и мы. Поехали обследовать океан, но обнаружили лишь густой туман и стаю разноцветных байдарок. На последнем снимке человек идет за кофе.
Image may contain: snow, tree, sky, outdoor and nature

Image may contain: outdoor
Image may contain: one or more people, snow and outdoor

СНЕГ
buroba
У нас снег! Его не так мало, чтобы нельзя было катать на игрушечных санках козлика, но не так много, чтобы отменили школы.
Image may contain: 1 person, snow and outdoor

No automatic alt text available.

СТРАХ
buroba
Мне кажется, что волноваться я пристрастилась еще в младенчестве. Никто теперь не подтвердит моих догадок, но наверняка я сходила с ума и от страха, что меня с сестрой перепутают, и от общей первое время кроватки, в которой залегало начало борьбы за раздельное существование.
Но, это так, игры воображения. Внешне я ничем не отличалась от моей сестрички и никому не было дела до моего индивидуального внутреннего строения. Я же помню себя примерно с двух с половиной лет. Можно предположить, что это узнавание произошло значительно раньше, когда едва начав ходить я, нашаривая любопытной ручонкой на столе предметы, опрокинула на себя кружку с кипятком, на которую мама ставила раскаленный утюг. Хорошо что в тот момент она как раз держала его в руке, чтобы гладить.
Мама с папой завернули меня в одеяло и побежали в больницу, где скорее всего меня намазали таким целительным, что в детстве я не обращала внимания на следы ожога до тех пор, пока в школе любимая учительница математики не обронила невзначай, что о платьях с декольте я могу забыть.
С тех пор мое внимание упорно преследовало незначительный участок кожи с легкими следами младенческого ожога. Интересно, что форменное платье ожог скрывало, но каким-то непостижимым образом учительница эта была свидетелем первых лет моей жизни, проживая в нашем сокольническом доме. Года два после войны жила в этом доме с военным мужем.  И это она нас узнала в робких долговязых близнецах через десять лет на другом конце Москвы.
В три года мы с мамой, переходя бесконечное дачное поле, встретили стадо коров и одна из коров, скорее всего бык, страшно смотрел на меня. Я очнулась уже за высоким забором в гамаке из толстой белой веревки, где неудобно друг на друга заваливаясь, мы с сестрой были в полной безопасности.
Недоверие к стаду так со мной и осталось. 
В четыре года меня настигла первая любовь. Наши койки, куда насильно заталкивали на дневной сон, стояли рядом и воспитательница незаметно подкралась, когда мы с мальчиком с интересом изучали друг друга.  Она сдернула с меня одеяло и выволокла на середину спальни. Она ужасно кричала, разбудив уже спящих послушных детей. Обещала страшное наказание.
Надо ли говорить, какие страхи преследовали меня с тех пор!
В пять и дальше лет меня изводили сны, в которых добрые воспитательницы, обратившись в жутких страшилищ, преследуют меня. Я просыпалась и беззвучно кричала в темноте. С тех пор прошло много лет и своих детей я не отдавала в детские учреждения.
Дальше началось бессмысленное время со школой, детством и послушанием, за которым последовало туманное отрочество. Счастливая юность тоже сильно экономила на свете, в связи с чем романтика взрослой жизни оборачивалась ко мне угюмым боком чаще, чем мне этого хотелось.
Вера в неуспех была моим обычным состоянием, но робкие попытки преодоления пересеченной бедами местности часто кончались удачей – будто неведомая сила подталкивала меня и прыжок в длину удлинялся полетом.

Однажды умерла моя сестричка. Ей было сорок пять лет. А я осталась жить на свете без нее.  С тех пор я живу и записываю все, что удается вспомнить – про горе и радость, смех и слезы, про мою сестру. И еще о страхе. Не о том, детском, когда перед сном между кроватью и стеной появляется зловещая рука, а из безжалостной взрослой жизни.
Я стала вспоминать, какой день в этой жизни был не самым горестным, но самым страшным, и он сразу, будто дожидался под дверью, возник в моей памяти. Он был не один – за его цепкую руку держалось еще множество, но, во-первых, многие из них уже использованы для печати, во-вторых, именно этот день менее всего подходит к затянувшемуся предисловию и по этой причине я уже не могу от него отказаться. Кроме того, в нем моя сестра.

С тех пор прошло много лет, время года в памяти не сохранилось, но зато день, в котором был пережит настоящий смертный страх, совсем близко – на расстоянии руки из детского бреда.

От метро Университет ходил 4-й троллейбус и это он вез меня в тот день в Пятую Градскую, где внезапно оказалась моя сестра.  В то время Розка уже была замужем и проживала совсем рядом, на Ломоносовском проспекте за магазином Синтетика, поразившем нас при своем открытии примерно так, как пещера разбойников Али-Бабу. 
И она утром пошла в ванную и там завалилась в обморок от слегка наступившей беременности, ударившись при этом головой. Очнувшись,  Розка, находясь в полном неведении относительно окружающего мира, на уровне спасительного рефлекса позвонила маме и, пока мама ехала неколько остановок на трамвае, не переставая набирала номер и звала маму – соседи рассказывали. Мама вызвала скорую и Розку с окровавленной головой отвезли в больницу.  Не помню, как я узнала, но хорошо помню бесконечные остановки троллейбуса, на которых если не вылетела, чтобы бежать пешком, то только из-за резкой боли в животе – верной спутницы моих страхов.
Огромная палата была битком набита лежачими больными и я не сразу обнаружила мою бедную сестричку с обвязанной белым, как и ее лицо, бинтом головой.  Она увидела меня и улыбнулась и я сразу успокоилась. Уселась рядом, взяла ее руки в свои, бормотала какую-то чушь, прервав которую, Розка трезвым голосом пожаловалась, что никто ничего не говорит и ей бы хотелось знать, что случилась и почему она здесь. Я обрадовалась  и со сглаженными на углах подробностями удовлетворила ее любопытство. Она благодарно на меня посмотрела и попросила рассказать, что она здесь делает и как сюда попала. Острый страх взметнулся к горлу, но надежда на случайность еще не оставляла меня. Я повторила рассказ, после чего Розка заплакала, а я сказала, что ей нельзя волноваться. Она спросила почему и после моего ответа с нескрываемым ужасом посмотрела на меня. 
Я выскочила из палаты и не в силах унять рыданий, ворвалась в кабинет врача, который терпеливо объяснил про амнезию при даже легких сотрясениях мозга. Еще он пообещал к утру полное восстановление памяти.
Не знаю, как я пережила ночь, помню только, что стояла у дверей больницы с самого раннего утра и страх не уходил, пока я не убедилась, что моя Розка опять стала как раньше.
А про амнезию я знала задолго до этого случая, но есть минуты, когда проваливаются знания  в черную яму.
 

С ДНЕМ РОДЖЕНИЯ, МОЦАРТ!
buroba

No automatic alt text available.

Это маленькое сочинение написано 30 лет назад моей старшей.

Великий композитор Вольфганг Амадей Моцарт, родился и жил в Австрии с 1756 года по1791.
Моцарт был волшебник. НО - он не умел сделать так, чтобы на дереве вместо листьев появились шоколадки, или например чтобы слон превратился в мышку. Зато он умел сделать так, чтобы все люди замирали на месте и почти не дыша слушали его небесную музыку. Моцарт написал очень много прекрасной музыки, но мне особенно нравится симфония №40. Эта музыка по-настоящему волшебная. Когда звучит эта симфония, я всегда закрываю глаза и мне кажется, что я лечу прямо под самым небом, внизу большая голубая вода а солнышко светит ярко-ярко!
.
Ученица 3-его класса "Б" Родная Алиса.
1986 год. Москва, школа 29


портрет
buroba
После продолжительной спячки в ожидании зимы я решила не тратить времени зря и выйти в свет. Кто знает, когда она начнется? Так можно все проспать. Вернуться можно в любое время.
Главное событие последних дней - приезд дорогого брата. Я надеюсь, что когда-нибудь он образумится и, как все приличные люди, бросит якорь в тихой гавани, но для этого еще недостаточно набралось толпы, орущей - уехал - так уехал, с завистью глядящей, как похожий на мальчишку человек с белой головой живет так, как хочет, - строит, рисует, учит и границы государств ему нипочем.
В апреле в Москве будет у него выставка. Я еще напишу о ней ближе к весне, а пока портрет Мишули. Мой брат нарисовал его в день прилета, говорит, что все восемь часов в самолете играл в шахматы и совсем не устал, я же думаю, что это еще и любовь!

Image may contain: drawing

новый телефон
buroba

У меня новый телефон Старый был тоже как новый, но я не смогла противиться желанию мужа снабдить меня самым совершенным средством связи. Я стараюсь извлекать из этой игрушки максимум пользы, но пока больше всего смиряет меня с обладанием этого необязательного предмета одно свойство. Я открыла его случайно, пытаясь продвинуть прочитанный текст, - будто шевельнулась под рукой спящая рыбка. Легкий привет. Обещание лучшего.


?

Log in