?

Log in

No account? Create an account

КУРЬЁН БУЛИНЫЙ

публичный дневник Маргоши

Previous Entry Share Next Entry
ЛАДИСПОЛИ
buroba
ЛАДИСПОЛИ

На Via Ancona, за витриной одного из множества небольших магазинчиков, тянущихся бесконечной вереницей вдоль улицы, находился огромный круглый аквариум с крошечными живыми черепашками. Они так смешно короткими ножками разгребали воду, что никак нельзя было отвлечь от него детей – девочку десяти лет, так похожую на брюлловскую, что было странно не видеть ее во французских кружевах, и шестилетнего мальчика с нежными, как у ламы, глазами в бархатных на лямочках темно-зеленых штанах.
Редкие прохожие проходили мимо и не удивлялись черепашкам. Они не удивлялись и морю, еще теплому в эти осенние дни, не замечали всей прелести сонного своего городка, поглoщенные привычными заботами и уверенностью в завтрашнем дне.
Наконец дети оторвались от витрины и неохотно потащились за своей невеселой мамой, которая, в свою очередь, вынужденa была догонять ушедшего далеко вперед мужа и его родителей, хорошо понимающих, в отличие от нее и детей, весь этот странный фокус, называемый эмиграцией…
____________________

Из Рима на автобусе привезли людей в Ладисполи и там сгрузили у небольшого круглого фонтана с золотыми рыбами. Почти у всех были зараннее сняты квартиры и вскоре толпа рассосалась, только одна пожилая дама со сломанной ногой продолжала сидеть на широком бортике фонтана. Ее на несколько минут там оставили, чтобы подогнать машину, но шел сильный дождь и норковая шуба, в которую была одета дама, основательно промокла.
Ногу она сломала в Риме, на лестнице дешевой гостиницы, куда селили беженцев, приехавших из Вены. Ходили слухи, что гостиница – бывший публичный дом и, действительно, в каждой большой комнате находилось биде, назначение которого путешественникам известно не было. Кое-кто накрывал биде наволочкой, а более находчивые стирали в нем носки.
Завтраки в гостинице были скудные и все старались вовремя занять за столом свое место. Бывали случаи, когда опоздавшим не доставалась очень вкусная горячая хрустящая пустая внутри булочка и, пока голодающие выясняли отношения с официантами, уже поевшие уносили украденное в свои номера.
Через неделю, после оформления необходимых документов, эмигранты покинули гостиницу и выехали из Рима в Ладисполи, где им в ожидании американской визы предстояла относительно устроенная жизнь. В день переезда лил как из ведра дождь и сцена погрузки в автобусы врезалась в память, как одна из самых жестоких, хотя переселение из Вены в Рим тоже оставило неизгладимое впечатление, когда путешествеников везли на таких же автобусах. Но это было уже после того, как погруженные со своими тюками в поезд и рассортированные в купе по семейным признакам они, через множество бесконечных туннелей, в которых было так темно и страшно, что маленькие дети начинали плакать, въехали вдруг в прекрасную страну Италию. На границе ночью поезд остановился и вооруженные люди с собаками искали что-то, светя фонариками по полкам со спящими. На следующий день, за время короткой остановки, людей вместе с вещами с поезда сгрузили и рассадили в автобусы, и все это напоминало страшные лагерные кадры.
И, хотя пассажиры от голода и вшей не умирали и никто их прикладами не бил, они, все же, понимали, что загнаны в условия необратимые и что не в их власти даже привилегия на побег.
Я всегда боялась оказаться в подобном пространстве, где ничего от меня не зависит. Роды, пожалуй, наиболее всего подходят к такому состоянию еще и потому, что не только умираешь от боли и равнодушия, но и от дикого страха ответственности за непросившего тебя отвечать.
За неимением лишних мест сына пришлось взять на руки, а рядом, с большой коричневой обезьяной Фафой, одетой по последней моде в бесплатном магазине в Вене, - его старшая сестра. Муж со своими родителями расположился сзади и время от времени резкий голос его мамы, точно осведомленной о своих правах, заставлял меня съеживаться. Я старалась молчать и не двигаться, чтобы не нарушить трудного баланса затейливой композиции, которую угрожающе раскачивал прыгавший на моих коленях мальчик.
______________

Последнее московское перед отлетом утро. Папа в клетчатой рубахе и в жилете на пуговицах. Я тоже люблю теперь жилеты на пуговицах, я люблю все, что любил он, и я теперь с удивлением вспоминаю, как мы не понимали пришивания белого подворочничка к рубашкам – «Это же удобно, - говорил наш папа, - и шею не трет». Во время войны он привык.
Папа старался не мешать сборам, старался незаметно пройти в свою комнату и там, со стариковским смирением, переживать мой отъезд. Было решено, что в аэропорт он не поедет – слишком для него тяжело, – и мы попрощались в его маленькой комнате, обклеенной цветастыми светлыми обоями. Ему надо было экономить силы на дальнейшую свою горестную жизнь и ему хватило мужества еще шесть лет ни для кого не быть обузой.
Последний раз закрылась за нами дверь, последний раз спустились на лифте, вышли из подъезда, сели в машину и поехали в Шереметьево лететь в другую жизнь.

Было очень похоже на похороны, как через несколько лет, когда умерла моя сестра. Почему я тогда, деревянная, стояла вместе со всеми и даже не плакала, а кто-то другой, кому не надо, зарыдал в голос, неприятно нарушая тишину смерти. Мне бы хотелось возвратить этот миг, забыть о приличиях и долго, громко кричать от боли. И тогда наш папа тоже бы заплакал и ему стало бы легче.

Мы так долго прощались с провожающими, что чуть не опоздали в самолет.

Неделя в Вене стала для меня началом испытаний, в которых я вынуждена была участвовать, и, среди бесчисленных жалких обязательств, самыми тяжелыми были для меня разговоры с Москвой, когда зажав в кулаке незаработанные мною деньги, я заходила в телефонную будку и бросала одну за другой успевшие прилипнуть к ладони непонятные монетки и, сдерживая слезы, бодро сообщать о путешествии.
Проживали мы в центре города в гостинице, которую нам подыскали работники ХИАСа. Хозяйка гостиницы, мадам Ротенштайнер, в первый же вечер вплыла в наши аппартаменты с огромным подносом, уставленным всевозможными фруктами, которые дарила нам в связи с особым расположением. Родители мужа получили, наконец, подтверждение несомненной правоты своего побега и я завидовала их короткой памяти о прожитой жизни.
Через несколько часов автобусы привезли путешественников в Рим, казавшийся мне недоступным как луна, но люди не взлетали в счастливой невесомости, а продолжали нудную суету в поисках багажа и волокли уставших детей в гостиницу с большими круглыми номерами, похожими на заставленные железными кроватями комнаты Дома колхозника в незначительном городке отдалившейся России.
________________________

Один из таких Домов находился в Муроме, где много лет назад мы с приятелем оказались. Поезд привез нас в пять утра и мы успели подробно рассмотреть устройство этого необыкновенного города. Больше всего удивило отсутствие лозунгов и привычной утренней угрюмости. Мы бродили по улицам и мимо нас проезжали люди на велосипедах; многие из них были похожи на оксфордских профессоров, так удививших меня впоследствие выбором этого нехитрого способа передвижения.
В доме колхозника оказалось доступным только одно место для дамы и мы пошли искать ночлег для моего спутника и зашли на самый край городка, где на высоком берегу Оки во множестве стояли светлые колоколенки и дальше начинались знаменитые муромские леса. На Июльской улице мы разговорились с местной старушкой и оказалось, что места у нее достаточно для нас обоих. После вопроса – вместе али врозь, - старуха уложила приятеля на диванчик, а меня на высоченную кровать с настоящей пуховой периной, в которую я сразу же замертво провалилась. Утром, мужественно проглотив жареную на рыбьем жиру картошку, долго наслаждались чайком с земляничным вареньем.
Из Мурома мы двинулись в город Гороховец, который просто поразил наш отдохнувший глаз обилием всевозможных лозунгов, висевших на каждом скособоченном домишке и на каждом трухлявом заборе. Более запущенного места мне видеть не приходилось – все здесь было до ужаса ленивым и ободранным: по пустым улицам бродили грязные кошки, магазины с утра до вечера были закрыты на обед, а обещанный в путеводителе старый храм, к которому мы долго поднимались по заросшей бурьяном раздолбанной дороге, обвалился. Впрочем, как во всяком достойном городе, тут имелся и свой краеведческий музей, который был, разумеется, закрыт, но вид голодных путешественников произвел впечатление на сторожа и он открыл для нас тяжелую дверь музея и, радуясь перерыву в бесполезном своем существовании, охотно рассказывал о музейных экспонатах истории, давно нам знакомые: и как грабили, убивали, жгли, и как сносили добро для светлого человеческого будущего в краеведческий музей. Теперь редкие экспонаты заняли свои привычные места.
Поздним вечером мы добрались до города Вязники и уж там, в просторном Доме колхозника, разделеннoм на женскую и мужскую половину, заночевали…
_______________________________

В Риме нас встречала Марина, сестра моего мужа. Я никогда не видела ее, только слышала множество историй о ее нелегкой жизни в Израиле, куда она уехала десять лет назад с мужем и крошечным ребенком. Ребенок с тех пор вырос в очень славного мальчика и теперь стоял и смущенно улыбался так же, как и его мама, не готовый к буйным извержениям раскалившейся в разлуке любви.
Марина с Ариком помогли нам втащить вещи, и, сославшись на поздний час, ушли передохнуть в свою гостиницу. Мои уставшие дети быстро уснули, а я долго ворочалась на неудобной кровати и думала, - как здорово, что приехала Марина и что на некоторое время семейство моего мужа перестанет шумно дышать в мою сторону, но я даже не могла представить тогда, чем уже завтра станет для меня сестра моего мужа, та самая Марина, о трагичной судьбе которой нередко приходилось мне слышать. Эти истории с великой осторожностью перетаскивались из года в год и были так прочно утрамбованы, что не оставалось даже самой незначительной лазейки для сколько-нибудь утешительных сведений, о которых я тогда, не зная Марину, догадывалась. Я вообще сделала для себя множество открытий, неразумно поселившись в квартире родителей мужа, предложивших этот вариант в связи со скорым нашим отъездом. Тогда за несомненной уверенностью в счастье я не понимала, как своим присутствием не просто углубила, но прямо-таки разворотила привычные трещины в отношениях этой мало понятной мне семьи. Хотя, временами, раздражение к моей персоне их даже сближало и тогда с удвоенной силой обрушивалась на мою голову отчетливая неприязнь.
Первое время я ничего этого не понимала и старалась всяческими способами выразить благодарность за приют. Как-то раз я купила металлическую задвижку и маленькими гвоздиками прибила ее к внутренней стороне сортирной двери. Мне казалось, что родители мужа страшно обрадуются и им не надо будет перекрикивать шум воды сообщением «занято». Но родителям мужа задвижка не понравилась и только умножила грехи, которые скапливались с угнетающей быстротой в моем послужном списке.
Впервые я увидела юрину маму в прихожей их квартиры на Щукинской, когда Юра привел меня знакомиться, а его мама только что вернулась из овощного мгазина с двумя тяжелыми сумками яблок. Меня поразило тогда ее абсолютно уставшее серое лицо и было непонятно, из каких сил она тащила эти яблоки.

Есть дачная фотография Юры с еще молодыми родителями. Мама что-то вышивает, низко склонив над работой заплаканное лицо, папа недовольно смотрит из под полей добротной шляпы, между ними мальчик с виноватым лицом.

За шесть лет нашей совместной жизни я так и не смогла понять, что соединяло этих совсем разных людей и только могла догадываться, как нелегко было юриной маме подчиниться и затем привыкнуть к расписанию жизни, в котором любовь благополучно замещалась чувством долга.
Через много лет, пережив в эмиграции смерть мужа, она раскроет еще свои нехоженные крылья и прольется из души замурованный свет и будет дана ей мудрость долгой и благородной старости.
Но это еще никому неизвестно, и на Шукинской то и дело возникают конфликты между безутешными родителями и изуродованным чрезмерной опекой сыном. Для растопки годилось любое невзначай брошенное слово и при некоторой тренировке можно было бы конфликт замять, но для этого не годились средства, предоставляемые чувством долга.
Первый спектакль разыгрался передо мной тридцать первого декабря, когда нашей дочке еще не было двух, и зрелище это было совершенно ужасным. Накануне мы поехали в Детский мир и купили там Лего и весь вечер с ним играли, а наутро, за завтраком, его мама рассказала про автобус. Она просто прочитала вслух о взрыве в автобусе, а ей ли было не знать, как на это отзовется сын. Юра страшно задергался, закрутился, хотел бежать на почту с телеграммой, лететь немедленно в Израиль, хотя сестре он даже не писал. Наконец, окончательно взбешенный родительскими увещеваниями, он, сорвав с вешалки первое попавшееся пальто, оказавшееся старым пальто его мамы, в котором она выносила мусор и ходила за овощами, в полном беспамятстве выскочил вон. Дрожащими руками я засунула нашего ребенка в комбинезон и мы пошли искать папу в парке напротив дома.
Был холодный ветренный день и я бегала по парку с Алиской на руках и Юры нигде не было видно, пока я не вспомнила о маленькой детской площадке, которую зимой заносило глубоким снегом.
Он стоял там в жутком мамином пальто, в старых коротких джинсах и в домашних тапочках, синий и несчастный. Он ничего не хотел слышать, и я долго ходила вокруг него и упрашивала вернуться, и маленькая Алиска, которую мне пришлось поставить в сугроб, радостно шлепала варежками по пушистому снегу.
Вечером, оставив дитя на родителей, мы ушли к друзьям справлять Hовый год. Я честно пыталась дождаться боя курантов, но в последние минуты старого года не могла больше таращить зареванные глаза и открыла их уже в новом. А Марина ничего про взрыв не знала и спокойно жила со своим мужем и сыном, и даже вскоре родила еще одного мальчика и была вполне счастлива, хотя, по мнению ее родителей, ей с мужем очень не повезло. Ее муж, Женя Литинский, был юриным приятелем и учился вместе с ним на мехмате, а потом и в аспирантуре. Кроме этого он обладал литературным даром, имел абсолютный слух и был сыном двух музыкантов и это на их даче в Абрамцево мы с детьми провели несколько последних лет перед отъездом.
Литинские, воспитанные и неизменно дружелюбные, часто появлялись на Щукинской и им каждый раз приходилось выслушивать резонные обвинения в адрес их непутевого сына, который до сих пор не может найти работу и бедная Маришечка вынуждена целыми днями работать, чтобы прокормить семью. После чая, слез и разборок зачитывались маришечкины письма, которые она успевала писать безутешным родителям с уверениями, что у нее все в порядке.
Женина мама занималась музыкой Крайнего Севера, а папа профессорствовал в Гнесинке. Было видно, что они совсем не готовы к участию в бурных страстях, кипевших за обязательным чаепитием, и бедный Гейних Ильич не мог отказываться от очередного стакана чая, настойчиво предлагаемого ему с искренним гостеприимством. Он послушно пил стакан за стаканом и его крупная лысая, как шар, голова, покрывалась капельками пота. Ему казалось, что этим своим послушанием он растопит сердца строгих родителей Марины и они поймут и полюбят Женю, такого чудесного талантливого и благородного мальчика.
С Литинскими я познакомилась, когда между мной и Юрой уже все было решено и мою наступившую беременность мы благоразумно скрывали, стараясь не нарушать привычных для проживших жизнь правил игры. Как всегда, за большим столом пили чай, и по живым и умным глазам жениной мамы, Розы Давыдовны, сидевшей напротив, я понимала, что она догадывается и о мой беременности, и о моем страхе перед будущим, и мне было приятно оказаться в одном с ней лагере потерпевших, поскольку мы, хотя и по разным причинам, семью моего будущего мужа не устраивали.
Я тогда еще не знала, что мой будущий муж еще не готов полностью со мной соединиться и была уверена, что наш союз уже решен и что мы уже готовы снимать для нас маленькую квартирку. Была дождливая и холодная осень, мы ездили на дачу в Дорохово и, пока растапливалась печь, залезали в ледяную кровать под кучу промерзших одеял и успевали согреться раньше, чем разгорались отсыревшие дрова.
В Дорохово была дача, построенная родителями Юры. Добираться туда было тяжело и долго, много лет дача стояла бесполезной и только изредка Юра, мой будущий муж, привозил туда шумные компании своих друзей, хорошо разбиравшихся в назначении запущенной дачи.
Вскоре после нашей женитьбы дача была продана, но одно лето, самое для меня счастливое, я провела там вместе с моим прекрасным беременным животом, в котором сидел мой ненаглядный первый дитеныш.
По вечерам я ходила в соседний поселок за молоком и, однажды, пошли мы вместе с Юрой, получившим на несколько дней свободу от занятий математикой с поступающими в ВУЗы. На обратной дороге встретились с огромным стадом гусей. Я много чего боюсь в своей жизни, но самое для меня страшное – стадо. Любое.
Старый гусь мгновенно почуял добычу и пошел на меня со злобным шипением, а Юра уже успел уйти вперед по дорожке и , как в страшном сне, смотрел и не двигался. Я сама тогда выбралась из столбняка и от гусей побежала, но за несколько горестных секунд мне открылась страшная бездна равнодушия и я уже тогда понимала, что должна привыкать к одиночеству, которое, впрочем, совсем не тяготило меня. Особенно в тот последний месяц на даче, когда по шаткой лесенке я забиралась на второй этаж и пряталась в небольшой светелке, в окошко которой заглядывала ветка старого дерева. Счастливейший, беззаботный месяц. На узком подоконнике, в треугольном проеме, образованном перехваченными веревочкой ситцевыми занавесками, стояла круглая стеклянная банка с васильками.
Должна признаться, что мне тогда вполне хватало всех этих чудес и соловей был уже немного лишним, но он прилетал каждую ночь, ровно в ту секунду, когда я, устроив свой живот на ночлег, готова была заснуть. Он усаживался перед окном на ветку и заводил свои изумительные трели. Через неделю я с удивлением обнаружила, что слуху моему стали доступны сложнейшие узоры птичей песни, а еще через неделю мне приснился сон. Это был даже не сон, а такой тяжелый ночной полубред, в котором я с большой неохотой покидаю ложе, подхожу к окну, протягиваю руку, забираю в ладонь серое крохотное чудовище и с наслаждением душу. Любопытно, что пение соловьев сопровождало рождение всех моих детей, двоих из которых мы успели родить с Юрой.
Мы могли бы это сделать намного раньше, когда встретились впервые, но тогда было еще не время нам соединиться, и теперь, почти случайно, через десять лет, судьба привела нас с разных сторон в небольшой, с вытоптанной за лето травой, дворик, затерянный среди однообразных, замазанных желтой краской, кирпичных домов, выстроенных пленными немцами после войны на Беговой.
Дворик был окружен зарослями чертополоха и, когда появился Юра, моя длинная с оборкой юбка была украшена цепкими, любимыми с дества, колючками. Мне до сих пор кажется, что эти колючки как-то сразу смирили его страх перед взрослым будущим и легкость, с которой наши отношения стали развиваться, могла бы стать предвестником долгого счастья.
Свобода наша уже несколько нас тяготила и прямо в этом теплом дворике мы решили навсегда быть вместе.
Стремительность, с которой стали развиваться наши отношения, слегка меня настораживала, но совпадения желаний и упоительная возможность их осуществлять не давали сомнениям пищи. Все у нас было тогда общим – книги, музыка, поездки в дремучие леса, где Юра во весь голос на прекрасном иврите исполнял Карлебаха, и я наполнялась робко дремавшим во мне иудейским счастьем. Из темного леса мы выходили на светлые поляны и там, после полного срастания с природой, пожирали толстые ломти деревенского серого хлеба, густо намазанные шпротным паштетом.
Нам было хорошо и спокойно, и будущее, в которое мы собирались уехать, как только родится наше дитя, казалось совсем рядом.
Мы оба работали и друг у друга по очереди ночевали, ходили по гостям и концертам, наши родители проявляли неслыханную выдержку и рассчитывали на скорое разрешение незначительных, но важных для будущего, вопросов, как вдруг Юра пропадает. Он просто исчезает из моей жизни, перестает звонить, и надо мной с крошечным внутри детенышем нависает кромешная тишина.
Мои родители, так же как и я, не понимали, что происходит, но с вопросами не приставали, и я продолжала ездить на работу, ходить на какие-то дурацкие курсы, падать в обмороки в совершенно неприспособленных для этого местах и делать вид, что мне на все плевать.
Постепенно тревожное ожидание сменилось тупым недоумением, которому не было разумного объяснения, и в таком настроении я однажды после работы зашла развлечься в книжный магазин на Соколе, где увидела роющегося в книгах Юру. У него был какой-то отрешенно-несчастный вид и я вдруг испугалась, что он меня увидит и надо будет о чем-то говорить, а мне больше не хотелось говорить с ним, я уже привыкала без него, и я была не одна.
Он вдруг обернулся и увидел меня и лицо его исказилось такой сложной гримасой, что мне стало страшно, но в тот же миг он метнулся ко мне и с каким-то счастливым воплем, как нашедший наконец потерю, обхватил меня бережно и сильно. Его страх перед будущим, как тяжелая болезнь, теперь оборвался, и нам удалось ухватить нсколько меяцев счастья, пока судьба не распорядилась соединить опять в общем семейном болоте сына и его родителей. Болезненная связь немедленно восстановилась и именно о ней мне рассказывала Марина. Но я ничего тогда не понимала, и Юрино равнодушие к родителям меня пугало. Никогда больше не вернулось к нам счастливое время, проведенное в нашей маленькой квартирке, никогда мне больше не удалось отвоевать у них Юру.
Когда мы окончательно поселились на Щукинской, выяснилось, что прямо под квартирой родителей моего мужа располагался парткабинет, набитый важнейшими рецептами построения человеческого счастья, в которое до недавнего времени родители активно верили. Кабинет часто горел и неизвестно, что становилось причиной пожаров, - слежавшиеся ли бумаги самовозгарались, или просто хулиганство, но пожары возникали регулярно и, обычно по вечерам, когда я укладывала спать мою маленькую дочь.
Довольно быстро мы приспособились к пожарам и эвакуировались без паники, но первое время тяжело было наблюдать за истерикой, объединявшей вдруг семью моего мужа.
Все начиналось с легкого запаха гари, который за короткое время становился не только невыносимым, но и сопровождался густым дымом, лезшим из мусоропровода. Мусоропровод находился в небольшом чуланчике в конце длинного коридора и там, на искусно встроенных полках, стояли скорее уже не для еды, а для отсчета убегающих дней, забытые пузатые с вареньем банки.
Следующее действие было самым моим любимым. В квартиру из распахнутой настеж двери с толстым белым шлангом, напоминающим глиста в выгребной яме, вбегал, стуча тяжелыми ботинками, отряд пожарных. Прогрохотав по коридору, они запускали кишку в мусоропровод и заливали парткабинет до следующего пожара.
___________________________

Из Рима путешественники ездили в Ладисполи, чтобы найти подходящее жилье на неопределенное время. Все эти хлопоты казались мне диким бредом и мое участие в них удивляло меня безмерно. Наконец в одну из поездок была с помощью Марины найдена и снята квартира для нашего обширного семейства и вскоре мы туда вселились. Уже начинался ноябрь, но море было совсем теплым и, пока дети плескались в воде, Марина рассказывала о своем детстве и прерывистая череда моих догадок подтверждалась фактами, множество из которых было мне известно, но зато теперь я знала, что происходит на самом деле и как Марина благодарна Жене за то, что в ней проснулась душа и появились силы. Она была вполне счастлива и ей хватило ума и благородства сделать счастливым Женю, так и не нашедшего в Израиле работы по специальности.
Я тогда понимала уже очень много и мне, скорее чем Марине, не задержавшейся в родительском доме , было известно, как формировался характер моего мужа, как невероятно одаренный и тонкий ребенок развился в странного невыросшего взрослого и как родители трепетно охраняли сына, служившего проводником между ними - чужими друг другу, раздраженными и уставшими людьми. И, разумеется, они не догадывались, каким опытом ненужного груза я буду довольно скоро располагать.
Может быть кому-то это покажется смешным, но шесть лет на Щукинской – самое счастливое время моей жизни, там родились мои дети и я целыми днями была с ними рядом. Все остальное стало для меня несущественным кроме парка; настоящего леса с аллеями и солнцем, снегом и травой, который скрывал меня и детей от погони невыразительных будней многих лет отказа.
Я довольно быстро привыкла к одиноким вечерам и научилась обходиться без мужа, который заигрывался в шахматы у друзей. Я видела в шахматах несомненную для него пользу и изводиться по этому поводу, как всю жизнь изводилась его мама, не собиралась и спокойно в положенное время отправлялась на покой, моментально засыпая в компании моих крошек. И каждый раз из глубокого счастливого сна меня вытаскивал настойчиво скребущий звук, узнавать который мне тоже пришлось научиться. Звук происходил из двери, за которой стояла еще более посеревшая от страха юрина мама. Удивляясь ее неспособности накопить за столько лет хоть какой-то защитный опыт, я тихо, чтобы не разбудить детей, вылезала из сонной тьмы в в ярко освещенный коридор и привычно наводила успокоительный порядок, после чего, окончательно проснувшись, укладывалась волноваться.
Шаги мужа я начинала слышать задолго до его появления на нашей улице, все же последующие звуки, сопровождавшие его подход к подъезду и маневренный заход в квартиру, грохотали по моим мозгам так, будто проснулся мой маленький сын и застучал палочками по новенькому, еще свежему, барабанчику.
Через десять лет было получено разрешение на выезд, но за это время и обед остыл, и ложка сломалась.
______________________

Наше сближение с Мариной не осталось незамеченным, и по этому поводу ей приходилось выслушивать дополнительные обвинения, от которых она ловко увертывалась, чего нельзя было сказать о неподготовленном к общению со стариками внуке. Вскоре с большим облегчением от выполненного долга Марина с Ариком улетели, и мне было уже не так страшно – у меня появилась слабая уверенность в себе и, на первое время, поддержка в виде ста долларов, которые щедрая Марина безо всяких разговоров сунула мне в карман.
Квартира в Ладисполи была просторной и удобной, на последнем этаже трехэтажного дома с бесконечно длинным балконом, который окружал наше жилище. С одной стороны балкона были видны серо-голубые горы и казалось, что они совсем близко. Странно, что у меня не возникло желания проверить это расстояние, не было даже желания хотя бы одним глазком увидеть чудеса, о которых даже не смела когда-то мечтать. Неведомо откуда взявшийся инстнкт не позволял мне перемешивать чувства радости и несвободы и он же позволил мне насладиться Италией в свое время.
___________________

…А пока мы с детьми догняем по Via Ankona мужа с его родителями, плетемся за ними в снятую квартиру, ужинаем за большим овальным столом с приставленными к нему изящными стульями с высокими, чуть выгнутыми спинками. После ужина я укладываю детей спать на огромную кровать в отдельной комнате с закрывающейся дверью и выхожу на балкон.
В свете догасающего дня на большой зеленой поляне я вижу цирк. Он далеко, через шоссе, по которому на безумной скорости несутся автомобили, но еще можно различить полосатый шатер, фигурки завтрашних клоунов и бесстрашных аккробатов, это милое моему сердцу обещание лучшего в мире праздника, и мне кажется, что сейчас появится на расшатанных подмостках Джульетта Мазини и неумело прокричит: “ Выступает Цзампано!” – и я всхлипну вместе с ней и смешаются наши с ней слезы.
Через некоторое время я потихоньку войду в спальню и начнется самое лучшее время сна с моими детьми. Они мирно спят и своим теплым дыханием успокаивают мою развороченную душу.
2008
М.Н.


  • 1
очень интересно, Маргоша!
спасибо.
я, наверное, разделил бы этот текст на несколько внутренне законченных рассказов - мгновенных фотографий...

Спасибо, Артур! Он и разделен у меня на абзацы. В журнале не видно.

Маргоша, прекрасно! Я проглотила залпом. Просто живешь с тобой, а не читаешь.

это действительно очень хорошо,Марго! это повествовование
можно (и должно) длить бесконечно,как эпос,и это будет интересно...(и судьба именно еврейской женщины - в семье,в россии, в юности и иных краях очень просматривается...)
По-моему. Теперь о КНИГЕ. Вот телефон Александра Рапопорта в
М-кве: 333.47.11. Пусть Борис,о кот. шла речь,позвонит Саше -
и Саша передаст ему мою книгу,где написано "для Марго"...И проблема будет решена.(а писать надо продолжать).................
Все,пока!

Спасибо, Маргоша! Много чего хочется сказать, но не хочу портить своё впечатление от прочтённого своей болтовнёй.

Спасибо, Свточка, что прочла. И новори, мне очень интересно!

Очень хочется читать дальше!

Спасибо, Диночка!

Маргоша, хоть и не в первый раз, но читалось как в первый. Там многое еще добавилось, да? У этого рассказа есть своя внутренняя музыка, и вообще это совершенно музыкальное произведение, с основной темой и отступлениями...

Леночка! Твои апельсины я не ем, а только смотрю на них и сразу становится тепло и в голове проясняется.

Какая неприкаянность...
Неужели это в тебе сидит до сих пор?
Или ты можешь спокойно писАть, потому что это ушло безвозвратно?
Спасибо, Маргошечка моя...

Сидит, сидит, а как же? В каждой клетке слезы и радость.

Очень хорошо! Читается как глава из повести - а может все эти рассазы со временем и вырастут в повесть?

Спасибо, Люба! Это, на самом деле, заключительная глава к уже написанному жизнеописанию. Давно написанному. Может быть выложу как-нибудь.

Очень интересно! Читается на одном дыхании.

Ах, Мурочка! Ты не представляешь, что для меня значат твои слова!

Замечательно написано!
Спасибо.

И вам спасибо!

И я - спасибо. так много всего откликается, на разное. И особенно сейчас - перед Васькиным отъездом.

Мариночка! Не волнуйся! Детки разберутся. У вас там кто-то есть?

Совершенно потрясающе написано, не умозрительно, а по-настоящему изнутри. Остается "фантомная боль" после прочтения. Текст закончился, а я еще там...
СПАСИБО!

Спасибо! Находить друзей так приятно! И никогда их не бывает много.


Дорогая Маргоша! Я только сегодня прочитала Ваши новеллы.Выбрала время, чтобы тихо,без помех уплыть вместе с Вами по волне Вашей памяти.Как тонко, почти поэтически, можно сказать о горестном, о чувствах и переживаниях через которые не каждый пройдет, сохраняя такой добрый и светлый взгляд на мир, как это сумели Вы.Читаешь тонкую вязь Ваших воспоминаний и видишь все это зрительно, кинематографически.Но,главное, что душа и сердце все чувствуют и понимают.И я радовалась Вам сегодняшней, тому. что у Вас замечательные дети, внучка и Мех.
Спасибо Вам за это повествование, большое спасибо!

Спасибо, Ирочка! Когда рядом есть такие, как вы, люди, появляется надежда, что все не зря!

Спасибо большое!

Мне очень приятно, что вы прочитали! Спасибо!

  • 1