?

Log in

No account? Create an account

КУРЬЁН БУЛИНЫЙ

публичный дневник Маргоши

Previous Entry Share Next Entry
МЕЩЕРСКИЙ ЗАПОВЕДНИК
buroba
МЕЩЕРСКИЙ ЗАПОВЕДНИК

"Ландыши, ландыши,
Светлого мая прив-е-е-т…"
(песня)

Каждый день, пользуясь своей относительной праздностью, я хожу с собакой Марусей гулять на океан. Лучше всего делать это рано утром, плотно закрыв двери спален, разоренных поспешными сборами. Маруся откуда-то знает, куда я ее везу, и, смирно сидя на переднем сидении, сладострастно подвывает. Когда же нашему взору открывается океанский простор, она оглушительно лает во весь свой молодой собачий голос и рвется вон из машины прямо в открытое окно.
Я ложусь на песок и начинаю любоваться Марусей, океаном, облаками и гладкими, отшлифованными водой, мелкими камнями, которыми засыпан весь пляж. Я наслаждаюсь своим коротким покоем, где я никому ничего не должна. Я отдыхаю от страха за детей, от постоянной ответственности за настроение моей семьи. Я даже надеваю наушники, из которых плывет низкий, с упоительной хрипотцой, голос Леонарда Коена - "Dance me to the end of love" - поет он, и кажется, что не все еще позади.
На берегу двое взрослых мальчишек бегают, кривляясь и хохоча, по ледяной воде, стараясь привлечь внимание стоявшей неподалеку девочки.
- Сбежали, наверное, из школы, - подумала я, - и правильно сделали. Я бы на их месте…
И тут в одном из мальчишек я узнаю своего сына. И тогда я начинаю с усиленным вниманием наблюдать, как он легко ходит на руках, надев на них носки и ботинки, и как хорошо им всем, и как ничего на свете их не тревожит. Мне приятно, что мой сын так не похож на меня, что у него есть свобода, уверенность и взрослость, - все то, чего нет у меня до сих пор… Впрочем, скорее всего, я обладаю этими необходимыми качествами, но в каком-то зачаточном виде. Иначе откуда же в моих детях им было бы взяться.
И сразу же, в подтверждение моим слабым попыткам реабилитироваться за неумение жить как все, накатилось воспоминание о коротком путешествии, когда судьба разрешила мне побыть самой собою целую бесконечную неделю.
Это теперь он солидный и видный ученый, а тогда, в те далекие времена, был просто моим лучшим приятелем Пашкой, с которым мы и поехали, прямо так запросто, в Мещерский заповедник, где бесчисленные озера, топи, тишь и благодать.
Я даже не сразу поверила, слишком уж это было хорошо. А когда в моей жизни могло быть слишком хорошо, я пугалась и пряталась. Я существовала тогда в каком-то диком воображаемом мире, каждый выход из которого сопровождался тяжелым наказанием. Но поездка в заповедник ничем, кажется, мне не угрожала.
Мы с Пашкой сели в допотопный автобус дальнего следования, который рано утром довез нас до города Касимова. От пыльного города Касимова мы продолжили наше путешествие на местном автобусе, из окон которого еще долго были видны сверкающие на солнце полумесяцы касимовских мечетей. Автобус неторопливо увозил нас в неведомую глушь с романтическими названиями полузаброшенных деревень. Сделав остановку у села "Любовниково", автобус двинулся дальше, пока не довез нас до конечной остановки, от которой начинался редкий лесок с узенькой тропинкой. По тропинке мы вышли к небольшому деревянному дому, на крыльце которого Пашкин приятель Леня что-то сосредоточенно записывал в большую затрепанную тетрадь. Рядом с ним на ступеньках стояла огромная клетка, набитая пищащими мышами-полевками, о жизни которых Леня писал серьезную научную работу. Он, как и Пашка, заканчивал географический факультет и занимался то ли географической зоологией, то ли зоологической географией. Леня специально пришел из заповедника на "кордон", чтобы встретить нас.
Я зашла в дом и упала на одну из кроватей, стоящей возле печки.
- Никуда отсюда не пойду, - решила я, прислушиваясь к оживленному обсуждению завтрашнего двадцатикилометрового маршрута до лёниной палатки в Мещерском заповеднике, где он официально работал по университетскому направлению.
В доме было чисто и прохладно. Лежа зубами к стенке, как сказали бы мои, тогда еще будущие дети, я горестно размышляла о своих недавних московских страданиях, тупо глядя в бревенчатую стену. Между бревнами топорщилось что-то, похожее на прошлогодний мох.
Наутро, забыв про все на свете, я уже бодро шагала по сухой глинистой дороге, стараясь не отставать от быстрых моих спутников. По пути мы приобретали необходимые на неделю запасы еды и питья. Когда мы входили в последнюю перед заповедником деревню, в Пашкином вместительном рюкзаке уже мелодично постукивали на редкость разнообразные спиртные напитки, купленные в трухлявом придорожном магазинчике.
Деревня состояла из двух рядов неказистых домов, между которых вместо дороги лежала огромная непросыхающая лужа. В луже отдыхали хорошо откормленные свиньи. Належавшись вдоволь на одном боку, они медленно, не открывая глаз, поднимались, как новорожденные Венеры, и тут же заваливались на другой. Не получившие в луже места неторопливо бродили между домами. В поводырях у них маленькие, шустрые собачки. Я тогда впервые увидела пятнистых свиней и желтые, как янтарь, помидоры.
Пока Леня с Пашкой ходили в библиотеку, я поговорила с хозяйкой крепкой и относительно чистой избы, которая согласилась продать нам огурцы и помидоры. Сидя на высокой, с кружевными подзорами, кровати, она, болтая недостающими до пола ногами, без устали била мух хлопушкой на длинной ручке и неторопливо жаловалась на жизнь. Наконец, поглядывая на меня с детским любопытством, она спросила, припечатав очередную муху к нечистой подушке:
- А твой-то который будет?
- Да оба мои, - не задумываясь, ответила я.
Меня она называла "девоцка". Звук "Ч" в деревне был неизвестен. После нашей светской беседы хозяйка, привычно спрыгнув с кровати, поставила на стол большой глиняный горшок с густой грибной похлебкой, в которой стояли три деревянных ложки.
Через некоторое время, оставив далеко позади деревню с ее цокающим населением, мы подошли к Мещерскому заповеднику. Он стоял перед нами ровной высокой стеной, а на толстом ржавом столбе был прикреплен плакат: "Посторонним вход запрещен. Карается штрафом". Мы с удовольствием перечитали несколько раз подряд строгое объявление и углубились в лес, законно ступая по заповедной дороге.
Сентябрь только начинался, и вся земля была покрыта рябинового цвета ягодами ландыша. Этот рыжий ковер просвечивал сквозь густые заросли темно-зеленого папоротника. То и дело попадались выкорчеванные деревья и Лёня объяснил нам, что это дело кабаньих рук. По его словам, заповедник был просто наводнен злыми дикими кабанами, встреча с которыми могла принести большие неприятности. Мне очень хотелось встретить хотя бы одного дикого кабанчика, но они все, как назло, куда-то попрятались.
Через два часа мы вышли к маленькой полянке, на которой стояла лёнина палатка. Рядом, под навесом, лежали запасы продуктов, которые специально для Лёни завезли из деревни. Приходилось все время смотреть под ноги, чтобы не наступить на грибы. Их было так много, что я оставляла для густой похлебки, которая ежедневно варилась у меня в большом ведре, только шляпки от самых отборных белых грибов. На поляне рядом с палаткой находилось дерево, сидя на котором я сортировала грибы и закидывала их в ведро с водой, висящее на удобной толстой ветке.
В нескольких метрах от нас лежало круглое голубое озеро, из которого мы, как из блюдца, пили чистую ледяную воду. В заповеднике было удивительно тихо, только иногда поскрипывали от ветра корабельные сосны, окружавшие поляну.
Первый наш вечер ничем не отличался от всех остальных вечеров, проведенных в заповеднике. Дни стояли на редкость теплые и солнечные. Когда темнело и начинался холодный ночной дождь, мы гасили костер, затаскивали в палатку ведро с грибами, выпивали по стакану горячительного и принимались за еду. Потом разомлевший Пашка мурчал под гитарное треньканье Мандельштама и мы расходились по своим спальникам. Милый Леня отдал мне свой спальник на собачьем меху. Я забиралась в него и тут же засыпала. Мы все засыпали мгновенно таким крепким сном, что никакая бы пушка нас не разбудила. И мы с Пашкой, конечно, не слышали будильного перезвона, который в шесть часов утра поднимал Леню на работу. Мы просыпались часов в десять. К этому времени фантастический Леня уже успевал посетить многие заветные лесные уголки и собрать значительное количество мышей-полевок для научных исследований. В пять вечера он возвращался из своей лесной экспедиции. Мы с Пашкой помогали ему сортировать мышей и отмечать в журнале важные сведения об их жизнедеятельности.
Пока Леня был на службе, мы бродили по заповеднику. Между мной и Пашкой была удивительно прочная связь, которая сразу возникла и никогда уже не прекращалась. Мы как будто посланы были друг другу, чтобы вместе убегать от самих себя. Правда, по сравнению со мной, у Пашки было большое преимущество. Он был поэтом и писал стихи после каждого очередного провала любовной прозы. Я же, не обладая этим спасительным даром, находила успокоение в простом созерцании природы.
Казалось, что лето только начинается, и лишь ранние вечера и разноцветные листья осины, не спеша слетавшие на землю, напоминали о скорой осени. Из всех немыслимо красивых озер мы облюбовали Татарское. Оно было идеально круглым и окружали его высокие светлые березы. Удобно устроившись на берегу, Пашка доставал из карманов своего ватника неожиданно большое количество всяких бумаг и принимался за работу. Перед поездкой он закончил серьезную научную статью, которую я помогала ему печатать, и теперь, не теряя времени, работал над следующей.
Я тоже усаживалась под березой и пыталась читать, но между строчками, как пожар в лесу, вспыхивала беда и в который раз заставляла меня повторять урок, усвоить который было мне не по силам. И в который раз крутилась заезженная пластинка с чудесной встречей одними глазами, с дождем и Азнавуром, вдруг запевшим в темноте, с березовым соком, походом на озеро Глубокое, симфонией Дворжака и ужасным финалом, беспощадным и справедливым, за то, что влюбилась и понеслась, как смертельно раненый, не разбирая дороги, только бы видеть, слышать, плакать и смеяться. Какое-то абсолютное безумие, которое не прекращалось даже тогда, когда смысл слов, брошенных холодным и безразличным тоном, начинал доходить до меня.

Неожиданно закончилась неделя и на полянку бодро вбежала шоколадная в яблоках лошадь. К ней была приделана телега, на которую мы стали грузить все, что находилось на поляне. Научная командировка закончилась. Мне казалось, что вещей совсем немного, но, собравшись на телеге, они образовали довольно высокий тюк, на который взгромоздился Пашка со своей гитарой. Воспитанный Леня предложил мне место в партере, на которое я тут же с восторгом уселась. Лошадь неспеша побежала по ландышам, цвет которых за неделю успел сделаться темно-багряным.
Время от времени лошадь задирала хвост и безо всяких усилий, легко и элегантно выбрасывала из круглого отверстия под хвостом навозные мячи, которые, как известно, образуются в лошадях из сена.
Молодой деревенский мужик, рядом с которым я сидела, одревенел от смущения и старался смотреть только вперед, как будто от этого могла исчезнуть странная городская девица в тельняшке, безо всякого стыда глядевшая на лошадиный зад. Но это было только началом испытаний.
Пашка, кемаривший на узле, вдруг спохватился и запел своим интеллигентным голосом такие препохабнейшие частушки, что я даже испугалась, как бы мужика не хватил удар. Пашка поступил совершенно безжалостно, за что незамедлительно был наказан. Увлекшись пением он не удержался и свалился с тюка, порвав свою любимую телогрейку, на спине которой большими буквами было написано "ПАША". Только он уселся на свое место, как телега стала вязнуть в мелком топком болотце. Лошадка, провалившись в грязь по колено и понимавшая только один язык, стояла, как вкопанная. Хорошо, что наш стеснительный кучер нашел в себе силы поговорить с ней на этом языке, после чего послушное животное мгновенно выбралось из трясины и застучало копытами по твердой лесной дороге.
Еще день мы провели на кордоне. Приятели ушли смотреть зубров, которых разводили в тех краях, а я блаженно занималась хозяйством. Когда все дела были сделаны, я собрала в соседнем лесочке грибов и живописно рассадила их в песке у крыльца. Леня с Пашкой, вернувшись из зубрятника, грибам не удивились, и мне еще пришлось объяснять им, что не росли они тут.
На следующий день Леня уехал в Москву, а мы с Пашкой решили посетить Рязань, до которой можно было долететь на маленьком самолете. На попутке мы поехали в аэропорт. Шофер, извинившись, что дальше проезда нет, высадил нас на пыльной дороге и показал пальцем в пространство, заполненное необъятным капустным полем. Первым делом мы стали выбирать капусту. Это было непросто - каждый кочан был настоящим произведением искусства, и мы долго не решались потревожить безмятежную растительную жизнь, но когда солнце стало припекать, а под рукой не оказалось привычного озера, мы совершили разбойничий налет на государственную собственность.
Громко хрустя холодной и сочной капустой, мы шли и шли, а поле не кончалось и не было даже намека на какое-то строение. Наконец вышли к низкому дощатому сараю, возле которого паслась привязанная лошадь. Мы отдали ей уже порядком надоевшую капусту и зашли в сарай, который, как нам объяснили словоохотливые граждане, и был аэропортом. Маленький, видавший виды, самолетик, беспорядочно кувыркаясь и треща по всем швам, пролетел над Мещерой, и мы увидели с высоты чудо, которым нам посчастливилось владеть целую неделю.
В Рязани было тяжело и неуютно. Образованный рязанский народ неодобрительно посматривал на пашкину рваную телогрейку. Мы пошатались по городу и к вечеру, под моросящим дождем, дошли до вокзала, сели в электричку и поехали в Москву. Вагон был почти пустой. Я положила на верхнюю полку свою куртку, улеглась на нее и тут же заснула.
И снилось мне, что лежу я на теплом песочке в Америке, передо мной огромный синий океан, а рядом очень знакомая собака сосредоточенно роет яму.

  • 1
Замечательно:)

Огромное спасибо!

Какое чудо!

Спасибо! У Вас замечательные детки!

Просто замечательно!
Я отлично знаю мещерские места, цокающий этот говор.
Вот эта ваша остраненная, диковатая и в то же время отчужденная впечатленность теми местами оч. порадовала.
А вот полет на кукурузнике, кувыркающийся, можно было дать более развернуто:)
Сетку каналов ирригационных, копанных еще графом Котомцевым в 1887, сверху видели?
Кстати, лет пять назад я написал роман "Дом в Мещере". Однако Мещеры как таковой там почти нет, зато есть Дом в ней.
Спасибо!




Спасибо Вам, Александр, за то, что прочитали и за то, что похвалили. Если случится в моей жизни еще такое счастье полетать над Мещерой, я уж непременно разгляжу эту сетку. Несколько дней назад я нашла Вашу "Бутылку" и не могу оторваться. Читаю "Нефть". Оглушительно хорошо! Приходится все время притормаживать, чтобы насладиться божественной скоростью Вашего слога.

попала к вам совершенно случайно и не смогла уйти - была просто заворожена. Очень здорово!

Спасибо Вам огромное! Приходите еще.

Я не была в Мещерах, но с легкостью узнала в этих местах свою волшебную Маргошу:)))
Чудесно!:)

Ах, Анечка! Я была уверена, что ты уже спишь и оставишь чтение на завтра. Чувствую себя преступником! Спасибо, моя дорогая Анечка!

Сейчас пойду:) Сегодня впервые ветерок с намеком на прохладу, это так приятно, что боязно уходить. Вдруг завтра снова дым? Хоть подышать, порадоваться...

  • 1