КУРЬЁН БУЛИНЫЙ

публичный дневник Маргоши

Previous Entry Share Next Entry
Уходят люди
buroba
27 января умер Николай Поболь. Почти не сомневаюсь, что имя этого человека ничего не скажет моим здешним друзьям, но так ли это важно, если ушел человек, о котором есть что сказать.
Я знала его много лет, но только в последние годы, приезжая в Москву, смогла увидеть и понять его светлую детскую душу. И эта возникшая близость была та самая, секундная, когда от человека, давно и не близко знакомого, вдруг идет тепло такой силы, что захватывет дух.
Последний раз позапрошлым летом мы в небольшой компании подходили к метро Краснопресненская и Коля сказал, что здесь, в этой будке, самые вкусные в Москве пирожки с мясом. Я могу ошибаться, возможно, он говорил о чебуреках, но - разве теперь это важно?
Вот, что написал о нем наш общий близкий друг.

СОБЕСЕДНИК НА ПИРУ

27 января 2013 года, на 74-м году жизни не стало Николая Львовича Поболя.

Его знали многие, очень многие. И в семьдесят с гаком не то что отчество — даже полное имя как-то плохо лепилось к нему. Ибо не было в мире человека более общительного и доброжелательного, более открытого и заинтересованного в собеседнике, чем Коля Поболь. Как не было интереснее и рассказчика — ведь за жизнь он ни разу не уклонился ни от чего, что было или хотя бы показалось ему интересным.

Вот неполный перечень его душевно-телесных привязанностей — водолазное дело, горный сплав на плотах, геофизика, полярная авиация. Колина трудовая книжка — увлекательное чтение: в бесчисленных работах, экспедициях и отпусках было что-то и от бродяжьего принципа «перекати-поле», но особенно хорошо он знал и ценил Севера́, Дальний Восток, Кольский полуостров, Саяны, Грузию и Туркмению. Любимыми его местами на планете СССР были Охотск и Тбилиси.

Его дружбу и общество ценили Михаил Светлов и Рувим Фраерман, Аркадий Штейнберг и Семен Липкин, Владимир Яковлев и Александр Морозов. А уж как он сам ценил дружеское общение и застолье — и не передать: фирменные его «баранья нога» или «туркменский плов» на 19 мая (день рожденья) были инвариантами и кульминациями годового цикла и неотъемлемой частью Колиного образа: «Его призвали всеблагие Как собеседника на пир…»

На нас — одновременно — надвигаются не только глобальное потепление, но и глобальное замерзание — душ и бескорыстных человеческих отношений. Пока Коля был жив — он противостоял этой ледниковой эпохе уже фактом своего существования. Теплый, согревающий и мирящий других человек — он был мостиком и лесенкой между людьми.

Его натуральная жизненная философия — она же жизненная практика: «жизнь прекрасна, и ей надо радоваться» — была столь же оптимистической, сколь и конформистской. Но у него был редчайший талант извлекать корни радости и красоты бытия из самых невероятных ситуаций. В сочетании с природным обаянием и живым юмором такое жизнелюбие делало Колю на редкость притягательным и желанным собеседником, — тем, что называется: легкий человек.

Не удивительно, что судьба одарила его и «легкой рукой». Найти в фонде конвойных войск РГВА нужный тебе эшелон — ничуть не проще, чем иголку в стоге сена. А Коля нашел искомое — «мандельштамовский эшелон» 1938 года — и буквально со второй попытки! Он же фактически первым из сторонних читателей увидел в Военно-медицинском музее потрясающие записки еврея-зондеркоммандовца Залмана Градовского, закопанные им в пепел и землю возле четвертого крематория в Биркенау.

И это далеко не единственное, что Коля находил в архивах. Его влекла не только жажда информации, но и сам азарт ее поиска. Чем-то это было сродни другому его любимому занятию — сбору грибов в лесу, но с той лишь, в пользу грибов, разницей ,что в архивах нельзя курить. (Грибы, кстати, он находил всегда — и в негрибные годы тоже).

Из архивно-издательских проектов с Колиным участием особо выделю три — книгу «Сталинские депортации. 1918—1953», выпущенную фондом «Демократия» в 2005 году, книгу «Вайнахский этнос и имперская власть» (Росспэн, 2010) и рубрику «Ваши документы!» в «Новой газете» в 2009—2010 гг. Здесь выходили и другие его материалы, в том числе и о мандельштамовском эшелоне — в составе книги «“Слово” и “Дело” Осипа Мандельштама» (Петровский парк — Новая газета, 2010). Он дружил с «Новой газетой» и как читатель идентифицировал себя именно с ней.

Быть читателем, в особенности читателем поэзии, — в сущности, и было главным колиным призванием и амплуа. Читал он даже не охотно, а жадно: внутри у него всегда была настроена система строгих эстетических и исторических критериев, позволявшая точно и тонко реагировать на прочитанное. Скрипичным ключом и мембраной этой системы был для него Осип Мандельштам, чьи стихи он знал наизусть и мог читать их часами, как, впрочем, и стихи многих других поэтов. Коля стоял у истоков Мандельштамовского общества, был членом его Совета и неизменным участником почти всех его заседаний и дискуссий о поэте, душой и инициатором всех пиров и посиделок в честь поэта. В обществе хранится собранная им весьма специфическая коллекция — подлинные бутылки ото всех напитков, упомянутых Осипом Эмильевичем в стихах или прозе.

В молодости он дружил с архитекторами, художниками и музыкантами (еще в хрущевскую оттепель он «отвечал» за живопись в одном из первых клубов московской интеллигенции — клубе «Музыка» при гостинице «Юность»), в зрелости — с ними же плюс географы и поэты, а в старости — с ними со всеми плюс историки, архивисты и издатели.

Он почти никогда ни с кем не ссорился — был истинным гением дружбы, легкой и верной, немного прокуренной. А курил он практически всегда, без перерыва (до четырех пачек в день!), изводя на это щедрый родительский дар — поистине богатырское здоровье. И в горячей парилке он всегда лез на самый верх: в Селезневских его так и звали — еще и за седину бороды — «святой отец»…

И это непередаваемо, Коленька, насколько нам будет тебя не хватать…

  • 1
Коли моего ровесник, и родились они в один день... Светлая память.

Спасибо. что рассказала, Маргоша.

  • 1
?

Log in

No account? Create an account