КУРЬЁН БУЛИНЫЙ

публичный дневник Маргоши

Previous Entry Share Next Entry
Еще про шубку
buroba
Теперь она уже не шубка, а личный меховой друг по имени господин Перегринус.

Но я  не об этом, а о давно минувших днях, когда я впервые прибыла в Москву после четырех лет эмиграции. За  эти годы, пока казалось, что я смогу прижиться, стать другим человеком, обрести уверенность и покой, мне не приходило в голову, что когда-нибудь я смогу вернуться.  Я была выброшена на приветливый океанский берег,  как потерпевший крушение, хотя самое главное, мои дети, были со мной. Но я ничего не понимала кроме того, что моя жизнь осталась там. Со всеми моими любимыми. И начинать игру в новую у меня не было сил.

В последние дни перед отъездом, когда у нас были отобраны все документы, когда было уплачено за лишение гражданства, когда свидетельства рождений и дипломы об окончании заведений уплыли через Голландское посольство в неведомую даль, наступила  эйфория, в которой забылись наполненные диковинными переживаниями   десять лет жизни в отказе.

За день до отлета надо было из Овира забрать недостающую бумагу, и мы с Мехом шли босиком не помню уже по какой  улице в Потаповский переулок  под теплым сентябрьским ливнем 1987-го, шли к  нашему приятелю выпить вместе в последний раз и я даже шутила, что в человеке должно быть все прекрасно - и имя, и отчество, и фамилия.

Через два года ко мне приехал Мех, потом, в конце мая прилетела в гости моя Розка с двумя сыночками.

Надо было оставить ее, не отпускать обратно. Но какими идиотами мы были тогда.

Мех поехал в Нью Йорк их встречать. Я осталась с детьми ждать. Я не могла ехать с ним, меня все время тошнило, во мне сидел крохотный зародыш, наша будущая Белка.

Поздно вечером подъехала машина и из нее выкатился десятилетний Вовка, трехлетний Колька и очень долго, как в страшном сне, Мех стоял у открытой дверцы машины, пока оттуда выбиралась обессиленная Розка. Я в таких мельчайших деталях запомнила каждое ее движение, ее хромоту, ее полумертвую улыбку, что забыла, где я в эти секунды была. Помню, как скатилась с лестницы и мы с Мехом подхватили ее и пошли в дом. А уж потом обнялись.

Ревматоидный артрит. Разваливался тазобедренный сустав.

Через два месяца они уехали. Я стала искать возможность сделать операцию по замене тазобедренного сустава в американском госпитале, уже нашли хирурга, который соглашался сделать ее бесплатно, но в это время в Москве открылся швейцарский госпиталь с неслыханным оборудованием и Мумрик с Розкой решили делать операцию там.

Операция была сделана блестяще, но после нее Розка в себя уже не вернулась. Рассчитать правильную дозу анастезии швейцарское оборудование не помогло.

Я тогда написала об этом первом путешествии в Москву. Если кому интересно, то вот:

"ПЕРВАЯ ПОЕЗДКА В МОСКВУ

ИЮЛЬ 1992

Резкий звонок взорвал тишину раннего летнего утра.

- Ты приедешь? – услышала я далекий голос Мумрика.

- Да, да, - кричала я, медленно сползая на пол. На какое-то мгновение показалось, будто я в огне и громкие короткие гудки из упавшей на пол телефонной трубки, уже не для меня.

Через день вечером я вошла в мою бывшую московскую квартиру. Выскочил Вовка, бросился ко мне, взъерошенный и теплый из прерванного сна. Мумрик, блеснув очками, обнял меня и не отпускал до тех пор, пока не вернулось ко мне дыхание и не стало стучать сердце.

Наутро мы с братом и его дочкой Аннушкой поехали к папе. Он отдыхал в санатории под Москвой и еще ничего не знал. Ехали на электричке, потом шли по размытой дождем лесной дороге. В санатории был обед. Мы долго сидели на скамейке у входа в столовую и ждали, когда он кончится. Потом Леша собрался с силами и пошел.

Открылась дверь и я увидела папу – за пять лет  страшно похудевшего, с уже привычным выражением стариковской обреченности. Причастность к страшному горю выдавали только его серые, умные глаза. Мы постояли с ним, обнявшись. Ничего не говорили. Пока собирали вещи, подскочил лечащий врач, интересовался, отчего такая срочность, впереди еще неделя отдыха. Папа вежливо его поблагодарил. Да и зачем этому врачу знать о том, что для него совершенно безразлично. В электричке я ощутила давно забытый привкус металла во рту, как бывало всегда в прежние времена.

- Не в этот раз, - подумала я, - это еще не возвращение.

Большая квартира  в доме у Красных ворот, где жил тогда мой брат с папой, сильно запущена. Такое впечатление, что после смерти Люды здесь никому ни до чего нет дела. Новая Лешина жена, родившая ему сына, переполнена чувством свершенного долга и, как правило, отдыхает, предоставив Леше возможность варить по утрам немыслимые каши и кормить ими детей, а папе – ежедневно ходить в столовую обедать. Глядя на него, легко можно представить себе эти обеды. 

Почти весь день мы просидели в папиной комнате с такими знакомыми мне с детства вещами. Рассматривали фотографии, пили чай, и было так тихо и спокойно, как будто ничего не случилось.

Похороны были назначены на следующий день. Я видела, что ничего уже не могу сделать, и эта беспомощность была для меня мучительной. Мумрик с Лешей все хлопоты взвалили на себя, понимая, как мне страшно и дико не только что-то делать, но и просто об этом подумать.

Возле маленькой церкви на Пятницкой собралась небольшая толпа друзей и остатков родственников. Почти два часа ждали машину, в которой что-то сломалось. Внутри машины стоял открытый гроб и в нем лежала моя любимая девочка, сестричка. Я подошла к гробу и увидела себя. Уже знакомая горячая волна ударила меня и обожгла. Какой-то секундный обморок наяву, когда все вокруг теряет смысл.

Началось отпевание. Я стояла рядом с папой, который тяжело опирался на мою руку. Напротив – Розочкины дети. Ленька – высокий, красивый мальчик, Вовка – милый очкарик с поломанным передним зубом. Самый маленький,  Коленька, был на несколько дней увезен кем-то из друзей на дачу.

Отец Александр пообещал, что Бог не оставит детей, так рано потерявших мать. Пение было тихим и красивым.

После похорон все поехали к нам. Сидели, вспоминали, пили. Я увидела, что многие пришли из любопытства, да и на меня посмотреть. Это было не страшно. Пришел Петя Сахаров, наш сосед, с которым сначала подружилась я, а потом он увидел Розку и по его словам, моментально в нее влюбился. Мы с ним долго стояли на лестнице и курили. Утром забежала его жена Оля. С ней мы тоже курили, стоя на лестнице. В конце длинного тяжелого дня пропал Розочкин портрет, написанный нашим братом. Мне тогда не пришло в голову, что его забрала давняя Розочкина подруга, сидевшая весь вечер с пустым, скорбным лицом. Я искала портрет до поздней ночи, искала во дворе, куда его могло вынести ветром. Я поднимало все, что белело листком бумаги в огромном замусоренном дворе.

А потом я не выходила из дома без двух маленьких лапок, которые доверчиво просовывались в каждую из моих рук. Так мы и проходили неделю, не расцепляясь. С одной стороны Колька, с другой – Вовка. А Ленька, один из всех, заплакал однажды. Он был самый старший и уже с женой, которая его постоянно пилила и дергала.  Розка любила Леньку больше всех на свете.

На следующий день после похорон как-то сразу стало понятно, что уже никогда не будет так, как раньше. Мумрик понимал это лучше всех, но все еще пытался остановить страшный обвал, который уже завозился вокруг него. Мумрику хотелось, чтобы Вовочка был всегда с ним.

- Если Вовку заберет его отец, - говорил он, - все же развалится, не будет семьи. Он говорил, но уже знал, какие мучительные дни его ожидали. Он уже знал, как хозяйственная Ленькина жена наведет порядок, как со старушечьим проворством начнет истреблять все, что хранило свет, тепло и смысл жизни. Как бедный Ленька не будет ничего понимать, как Вовка с ужасающей быстротой станет почти чужим, как тяжело будет оставлять дом, где было так больно и так хорошо. И как совсем скоро исчезнет навсегда Университет, балкон с загородкой, сделанный дедушкой, большая солнечная комната, где на двухэтажной кровати, построенной Мумриком, спали Коленька и Вовка, канаты, кольца и гамак, который поскрипывал, как в лесу, привязанный к деревянной лесенке рядом с балконной дверью. Но все это начнется потом, когда я уеду.

В Сокольники мы поехали на метро и шли к парку по широкой дороге, на обочинах которой, в нашем с Розочкой детстве, сидели старые китайцы и продавали красивые бумажные вещицы, сделанные из цвета и воздуха.

Колькина лапка удобно лежала в моей руке. В метро он мне сказал:

- А знаешь, моя мама умерла. Но ты не плачь. Ей там хорошо и она всегда вместе с нами, только мы ее не можем видеть. А еще ведь ты у меня есть.

И он посмотрел на меня своими прекрасными Розкиными глазами.

В парке мы с Мумриком купили детям воздушные шары и глиняных обезьянок на резинках, одетых в облезлые кроличьи шубки. В детстве мы с Розочкой очень любили этих обезьянок. В парке дети носились со своими шарами по аллеям. Мумрик прилег на скамейку и тут же уснул. С его спящего лица ушло выражение причастности к жизни и сменилось на растерянную усталость.

Каждый вечер мы с Мумриком укладывали детей спать. Расцеловывали их перед сном, подтыкали со всех сторон одеяла. А потом садились на маленький, еще Алискин диванчик, и говорили до утра. Он говорил мне, а я ему. И эти разговоры, тихие и чудесные разговоры, были нашим маленьким праздником, частью нашего горя.

P.S.Мы с сестрой были близнецами, очень похожими внешне, но людьми были разными и всю жизнь друг от друга отталкивались. Нормальный близнец все про другого знает, а я даже ничего не почувствовала в тот день. Вот только запомнился он  мне с фотографической точностью. Как поехала в лагерь к моему маленькому сыну, как купила по дороге длинных красных конфет, похожих на крученые провода, как недалеко от лагеря на дворовой распродаже приобрела роскошные альбомы  Вермеера и Брейгеля, как мой сын, смиренно улыбаясь лагерной улыбкой, попросил  в следующий раз привезти чипсы, как было жарко и моя двухлетняя дочка в розовом сарафанчике и  тяжелой гривой медных локонов бесстрашно отправилась к яхте с разноцветными парусами, а я побежала за ней, с удовольствием прикасаясь ступнями к сухому теплу деревянных настилов."

Возможно, не стоило  здесь углубляться в такую откровенную быль, но весь мой дневник состоит из ее обрывков, и от их соединений никакой неловкости, как говаривала Ахматова, произойти не может.
Да и друзья у меня появились новые прекрасные. Для них тоже.

А Розка с детьми была у меня в гостях как раз в то время, когда Ленька женился на Ане. Они только что закончили Архитектурный институт. И наш лучший в мире Ленька, самый красивый, умный и веселый мальчик, потерял голову, а вместе с ней и зрение, которым можно было без труда разглядеть эту темную Аню. Только Розка и разглядела.
А когда они приехали в Америку и поселились недалеко от нас в снятую нами для них квартиру, я увидела все, что знала и унесла с собой моя сестра. Я перестала спать, я не знала, что делать, я с ужасом наблюдала за Ленькой, который с совершенно кроличьим доверием забирался все глубже в ненасытную анечкину пасть.
Через год она ушла от него к близкому ленькиному другу с тоненьким голосом. И это очень смешно, что он тоже оказался евреем с похожей фамилией, хотя нашего брата в анечкиной семейке не жаловали.
Ну и бог с ней, с Аней. И я бы не стала о ней вспоминать и творить этот пост, если бы не розкина шуба, из которой я сделала господина Перегринуса.
Нашелся свидетель. Он прочитал мой рассказ про шубу и вспомнил, как Аня спросила тогда у какой-то своей подруги - не вредно ли носить вещи с покойницы?

  • 1
Боже мой! Нет, никакой неловкости. Боже мой! Господин Перегринус.

Это больше, чем приятно!!!

(Deleted comment)
Вы чрезвычайно внимательны! Вполне на мой вкус! Спасибо!!!

Простите, Маргоша, я никого не знаю, но читаю и плачу, это пронзает душу!
и просто так:
(взято в известном месте)
П: Имя?
И: Иисус. А ваше?
П: Понтий Пилат.
И: Очень приятно.
П: Ты так считаешь?
И: А вы нет?
П: Ты еврей, Иисус?
И: А почему вы спрашиваете?
П: А почему ты отвечаешь вопросом на вопрос?
И: Вы антисемит?
П: А почему тебя это беспокоит?
И: Нет, почему ВАС это беспокоит?
П: А кто тебе сказал, что меня это беспокоит?
И: А зачем вы спрашиваете?
П: А я должен тебе давать объяснения что, почему и у кого я спрашиваю?
И: А я должен давать ответы на вопросы неясного содержания неизвестно кому?
П: То есть ты сомневаешься в моих полномочиях задавать тебе вопросы? Ты не веришь что я Понтий Пилат, прокуратор Иудеи?
И: А какие у вас доказательства?
П: А я должен тебе это доказывать?
И: А почему нет?
П: А почему да?
И: А почему нет?
П: Иуду знаешь?
И: А должен?
П: Ты можешь ответить на вопрос?
И: А вы?
П: Это ты вёл проповеди и предсказывал смену власти?
И: Это вам кто сказал?
П: А это относится к делу?
И: А у вас ко мне какое-то дело?
П: Тебе не кажется, что ты переходишь всякие границы?
И: Вы так думаете?
П: Это ты ходил по воде, аки по суху и исцелял тяжело больных?
И: А если головой подумать?
П: Это ты называл себя сыном Божьим?
И: Что вы хотите чтобы я ответил?
П: А правду сказать не судьба?
И: А я похож на сумашедшего?
П: А если я велю тебя казнить? На кресте распну?
И: А за что?
П: А разве недостаточно всего вышеперечисленного?
И: А может всё-таки потому, что я еврей?
П: А ты таки еврей?
И: А разве не сын Божий?
П: Это можно считать признанием?
И: А разве не вы cами это сказали 11-ю строчками выше?
П: А разве я не твои слова повторил?
И: А вы разве слышали?
П: А если ты это говорил не при мне?
И: А как бы вы тогда это слышали?
П: Ты думаешь у меня нет осведомителей?
И: А вы уверены в их осведомлённости?
П: А может всё-таки сразу на крест?
И: А может вы всё-таки антисемит?
П: А ты таки еврей?
И: Где я это сказал?
П: Ты мне надоел! Казнить его немедленно!
И: Вы таки антисемит.
П: Ты таки еврей.

Спасибо, Наташа!

Милая Маргоша, и всё это именно на твою звенящую душу... Читала и не плакала...

Лапочка моя! Все правильно! Ты знаешь, прочитала сначала твой отклик в телефоне, а там только часть фразы, и кончалась на "твою з"!:)
Иногда случай очень точно расставляет акценты!:)

Если мне так тяжело это снова переживать, то каково тебе, Маргошик... Но хорошо, что ты делишься.

Да я просто взъярилась с одной стороны, а с другой - тебе, наверное, знакомо это царапающее чувство собственной непогрешимости, даже при полной уверенности в правоте. Теперь у меня поддержка!:)
И, потом, необходимо встряхивать душу для дальнейшего существования.

я ничего не могу тут говорить... Только в голове играет вдруг всплывшая мелодия одного забытого всеми композитора.. очень хочется обнять ею тебя и всех вас.. я тебе обязательно её сыграю попозже..

Ты так умеешь сказать!!!
Буду ждать твою музыку!

Хочется верить, что теперь тебе станет легче

Мурочка! Ты же знаешь, как со временем все дальше из памяти уходит тяжесть. Но ночь я не спала, разумеется.

Легче становится, когда напишешь

Я просто говорю, что прочитала...

Я даже хотела предварить этот текст предложением вот такого ответа!:)

Милая моя! Как же тяжело тебе было все это переживать заново и все же писать, потому что это была потребность души и сердца...

Edited at 2015-02-21 12:47 pm (UTC)

Спасибо, моя дорогая Зоенька!

"Пришел Петя Сахаров, наш сосед, с которым сначала подружилась я, а потом он увидел Розку и по его словам, моментально в нее влюбился."

Очень хорошо помню этот день.

  • 1
?

Log in

No account? Create an account