маргоша (buroba) wrote,
маргоша
buroba

Третья Сокольническая, дом 19, кв.2

В Сокольниках была маленькая комната в коммунальной квартире двухэтажного деревянного дома.
- Наум, домой! - говорила наша мама нашему папе летом в окошко, за которым  папа играл с нами. Мы по очереди прятались за большим тополем и были уверены, что папа не видит нас так же, как мы его.
После ужина мы с Розкой забирались под стол и играли на широких перекладинах, а потом  укладывались на них валетом и упивались своим детским счастьем, надежно защищенном со всех сторон.
Нам хорошо жилось в Сокольниках и я до сих пор не знаю, как залез в нашу крохотную комнату этот стол. Скорее всего комната была построена вокруг стола, и для нас с сестрой он был сердцевиной дома нашего детства.  Мне никогда больше не приходилось испытывать узнавания дома, даже если он не состоял только из одной бедной комнатки в одиннадцать метров, за которой бесились вечно пьяные соседи.
Приходили гости, некоторые даже оставались ночевать. Однажды приехала мамина знакомая из Ирбита и я слышала, как ночью они тихо говорили и плакали. Наверное вспоминали войну и Лёвочку, нашего старшего брата, умершего в Ирбите от «испанки».
Знакомая подарила маме полотенце, вышитое тонким крестиком, а нам с Розкой розовые пуховые шапки на полголовы. Менингитками назывались. Недолго мы ими украшались – сгинули с концами в школьной раздевалке.
Иногда заходил папин друг Роберт Иоганович Зис.  Это был прекрасно образованный,  из приволжских немцев,  человек огромного роста и силы, благодаря которой он выжил в советских лагерях смерти с тридцать седьмого по пятьдесят пятый. Подумать только – ему было всего двадцать восемь лет, как и моему папе, с которым он вместе работал на большом металлургическом заводе в Москве. Вот только папу, как беспартийного инженера, успели с завода выгнать, а Зиса, как немца и большого начальника, арестовали. Когда его освободили, он еще какое-то время жил на поселении и нему приехала его жена, которая все эти годы его ждала, и там, на поселении, сошла с ума и вскоре умерла.
Вернувшись в Москву, он поселился в Сокольниках  и приходил со своей большой доброй собакой, которая нас с сестрой по-очереди катала на шерстяной спине. Роберт Иоганович был такой высокий, что ему приходилось наклоняться, чтобы зайти в нашу маленькую перекошенную комнатку. Он садился на расшатанный стул и часами рассказывал о своей лагерной жизни. Мне было лет семь, мы с сестрой, два маленьких книжных червя, сидели и слушали.  Помню одну историю про сухари.
Уголовники ненавидели Зиса, но боялись с ним связываться, потому что он был сильным и независимым. Хотя начальство ничего не имело против, если поселенные в одном бараке уголовники самостоятельно решали вопросы жизни и смерти политических арестантов. В этих страшных бараках с давно установившимися традициями и законами блатного мира Зис оставался верен своим правилам, пока вконец озверевшие урки не поставили ему условие, при котором он не должен был вмешиваться в их дела. То есть – не помогать, не спасать, не заступаться. После третьего неповиновения обещали убить.
В жуткой ободранной рабочей толпе перед ним, еле передвигая опухшие ноги, шел старик, на спине у него был маленький мешочек с сухарями, и Зис не дал их украсть. И этот раз был третьим.

Последние годы жизни Роберт Иоганович жил в Крыму со своей второй женой, у которой был небольшой домик, сад. И, незадолго до смерти, он писал папе, что совершенно счастлив.


Много еще разных чудес навидались мы в первые десять лет жизни в Сокольниках, и из них построена наша первая азбука.
Потом мы переехали в новый район под названием «Университет», и там началась совсем другая жизнь.

Продолжение следует.
Tags: детство
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic
    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 24 comments