маргоша (buroba) wrote,
маргоша
buroba

Categories:

Как я провела лето

Недавно моя подружка написала о том, как она рожала в Свердловске дочь. С подробностями, от которых стынет в жилах кровь. Кстати, как это может быть - в жилах кровь? Надо выяснить. А главным героем в этом ужасе выступает стафилококк - ничтожная бактерия, неотъемлемая декорация  счастливого рождения ребенка в советской больнице.
Я уже уделила этой теме достаточно внимания. Но, во-первых, она покоится в моем неопубликованном архиве и неизвестно, увидит ли ее свет, а во-вторых, изложена она с большой печалью и состраданием к себе, что теперь кажется мне неправильным. Тем более, что обошлось без смертельного исхода, от которого  мое новорожденное дитя и оба ее родителя находились в недопустимой близости.

Я даже не могу сказать, что вначале ничего не предвещало - вполне ясно и членораздельно предвещало, с того самого момента, когда я сама появилась на свет в московском родильном доме на Савеловской. Но в те времена еще существовала необъяснимая переносимость чертовщины, в которой барахтался идущий  к светлому будущему народ. Истерзанные войной, потерей сына и страхом ареста, мои родители были благодарны судьбе за абсолютно бедственное, но, как им казалось, устойчивое существование. И мы с сестрой росли в тумане благополучия, пока не вышли на залитую  лживым светом дорогу.
В родильный дом при 67-й больнице я попала по большому блату. У нас с сестрой были приятели-близнецы - Саша и Яша Розенфельды. Они жили в большом доме на Новопесчаной улице и их мама, Любовь Рувимовна, с которой мы дружили тоже, заведовала отделением в этом роддоме. Через много лет окажется, что в этом же доме, но в соседнем подъезде, проживали другие Саша и Яша и Яша окажется близким другом моего второго мужа. Но тогда до всего этого было далеко.
Все складывалось как нельзя лучше - моя сестра сшила мне специальное платье и когда я пришла в нем на работу, все узнали о моей беременности. Это был очень счастливый день. Все удивлялись, ахали и поздравляли, а вечером того же дня меня подкосил тяжелый вирусный грипп, после которого было уже не до работы. Вот тогда Любовь Рувимовна уговорила меня полежать в ее отделении, что при постоянной головной боли, сердечной недостаточности и внезапного выхода из строя почек было весьма кстати. Через месяц я влезла в свои старые джинсы и вышла на волю с клятвенным обещанием явиться в больницу за месяц до родов. Начиналась прекрасная весна, я была свободна, любима и счастлива. По вечерам мы с мужем уходили в парк через дорогу и я катала мой прекрасный живот на детских качелях.
В начале июня я послушно залегла в больницу, но уже на следующий день убедилась в  бессмысленности этого действия, хотя Л.Р. настойчиво уверяла меня в полной несостоятельности работы моего сердца и обещала приложить все усилия, чтобы обеспечить ему при родах помощь. Это время было относительно спокойным, хотя и невозможно скучным. По коридорам плыли раскоряченными утками беременные, переставляя особенным, значительным жестом тяжелые ноги и уже не стараясь запахнуть на огромных животах, обтянутых короткой рубахой,  выцветший халат. В их глазах было столько тупой лени, что не странно было бы увидеть их,  жуюущих жвачку.
Я буквально сходила с ума и старалась найти хоть какое-то дело, но, кроме прогулок в больничном парке и чтения, заняться было нечем. Но вскоре занятие появилось.
В понедельник 13 июня у моего мужа, пришедшего меня навестить в свой день рождения, под неизвестным развесистым деревом, где мы спасались от жары, случился менигит. Это я потом узнала, что менингит, после того, как прибежали врачи, кричали ему Юра, Юрочка, а он, абсолютно белый, уже ничего не видел, и его на носилках повезли в нервное отделение, а я осталась стоять под деревом с его шахматами в портфеле. Исполнилось ему в этот день тридцать три года.
Он случайно не умер. Обычно, симптомы серозного менингита распознаются не сразу, и времени на спасение не остается.
Я позвонила его маме, она прибежала в больницу, нашла сына в коридоре приемного покоя, привязанного к носилкам грубой веревкой и без сознания. Юрина мама, Ирина Яковлевна, его спасла. Через пять минут ему сделали пункцию и поставили диагноз.
На следующий день я пошла в нервное отделение и нашла его лежащим в короткой грязной рубахе на кровати с провисшими пружинами. Его круглые зеленые глаза горели страшным температурным огнем, но я сразу успокоилась, когда он сказал несколько слов. Мне было важно услышать его голос, чтобы поверить, что он жив. Меня, конечно, быстро вытурили из палаты, но я успела найти сестру-хозяйку, поменять вместе с ней на кровати белье и переодеть Юру.
Я вернулась к себе и начала писать мужу письма.  Наши родители работали связными. Через несколько дней появилась надежда, что он выживет. Я связала красного шерстяного слоника и он помогал Юре выкарабкиваться из страшной болезни.
18 июня вечером у меня начались схватки, сразу частые и сильные. Утром пришли мамы и я разговаривала с ними в окне, часто приседая, чтобы они не видели моего искривленного от боли лица.  Думая, что выходные я еще продержусь, Л.Р., никого не предупредила и на несколько дней  уехала, и я хорошо понимала, что мне не стоит рассчитывать на помощь. К вечеру, когда  от боли я стала терять сознание, в палату вплыли двое толстеньких агелов с белыми за спиной крыльями. Дождавшись моего короткого выхода из небытия, они сунули мне в руку бумажку, которую помогли опустить в белый же ящик.
 - Выборы - вдруг не знаю из каких сил, сообразила я. Это были мои первые выборы в жизни. До этих пор выбирать за меня ходил папа.
Наконец кто-то заглянул в палату и сразу прибежали сестры и повезли меня на лифте в родильное отделение, где опять не знали, что со мной делать, и оставили на койке среди нескольких дико кричащих женщин. Я тоже стала подвывать, но еще как-то держалась, пока из меня не хлынули перемешанные с кровью воды и я оказалась  в настоящем по уши болоте с такой адской болью, будто все во мне разорвалось, что и произошло на самом деле. Я стала вопить, никто не подходил. Через какое-то время случайно обратили на меня внимание.
В воскресенье, 19 июня в шесть вечера родилась моя Алиска.
Нянечке, которая перетаскивала меня с носилок на кровать, я дала рубль, после чего она верно мне служила, что было очень кстати - ни лишних пеленок, ни горячей воды в больнице не было.
Через десять дней, когда стало понятно, что я буду жить, меня с ребенком отпустили домой. Пришел под окно юрин папа и, пока я ему объясняла, на какой полке лежат необходимые мне вещи, подошла сестра и будничным голосом сообщила, что ребенок мой заболел и находится на первом этаже в инфекционном отделении. Я бросилась к главному врачу этого отделения, строгой и равнодушной даме, брезгливо окинувшей меня взглядом на мои мольбы отдать мне ребенка, Потом она подумала и сказала, что в инфекционном отделении все дети здоровые, только моя плохая, и отвернулась.
Я бросилась вниз и увидела, как мою крошку, завернутую в казенное одеяльце, куда-то уносят.
Я не сошла тогда с ума, хотя это было совсем нетрудно. Спасла нас юрина мама. У нее оказались близкие друзья, знакомые с главным врачом инфекционного отделения, и мою крошку перевели в детский корпус на территории больницы. Всех заболевших
стафилококком детей отправляли в Морозовскую больницу, где большинство  погибало. Погибали от стафилококка и дети, и матери в то страшное лето 77-го.
Я не знаю, откуда в 67-й больнице взялся этот детский корпус, но, оказавшись в этом благословенном месте, пришлось поверить, что существуют и хорошие врачи, и чуткие сестры, и нужные лекарства, а главный врач детского корпуса заверила меня, совершенно одичавшую от равнодушия и хамства, что мой ребенок был очень тяжелый - отек до плеча, - мог лишиться не только руки, но девочка оказалась очень жизнестойкой, да и швейцарский антибиотик отлично работает. Она обещала через неделю здорового ребенка и так улыбнулась мне, что я заплакала.
Всю эту неделю я находилась рядом с крошкой, кормила ее, гуляла с ней на руках по свежей мягкой травке, а нервное отделение, где выздоравливал муж, стало мне вторым домом.
Через неделю, как и было обещано, мой ребенок стал здоров и три следующих месяца, проведенных с собственными моими мамой и папой были такими счастливыми, что память о счастье не дала мне пропасть в следующие шесть лет в доме родителей моего мужа, которого они эти три месяца опекали.
За всеми этими событиями мне было не до себя, но наступило время, когда скрывать адскую боль сил не хватило. Как раз тогда к нам из Хабаровска приехал мамин родственник, известный в своих краях хирург  Боря Дульман. Он увидел мою грудь и упал в обморок. Не знаю, чем бы это все кончилось, но Ирина Яковлевна, мама моего мужа, спасла и меня в этом спектакле, где в конце каждого действия смерть уходила со сцены последней.
Замечательный московский гомеопат, девяностолетняя Дора Исааковна, о которой через друзей узнала моя свекровь, тоже ужаснулась, но бедную девочку пожалела и надавала волшебных снадобий, от которых я медленно вернулась к жизни.
Помню, как едем мы к ней на дребезжащем трамвае  в далекое "Матвеевское", и как падают от нестерпимой боли на  черный  пол мои слезы.

Прошло много лет, но все обстоятельства тех дней, не вошедших в этот рассказ из эстетических соображений, надежно живут в моей памяти и тоже просятся на выход. Может быть и выпущу когда-нибудь, а пока скажу, что лето 77-го было счастливейшим летом в моей жизни.
Tags: дети
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic
    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 25 comments