маргоша (buroba) wrote,
маргоша
buroba

СВЯЗЬ

Дорогой Максимушка! Я хочу рассказать тебе все, что помню о твоей семье. Все - не совсем точно. Когда ты родился, моя жизнь еще не была связана смыслом прожитых дней, и в моей памяти впечатления того времени еще окрашены в теплые тона долгого собственного детства.
Твоего папу, нашего дядю Давида, я помню с тех же пор, как и лица своих родителей. В моей, в нашей с сестрой, жизни он был постоянным счастьем, и мы не думали, откуда или почему  - он был просто нашим.
Но однажды, когда мы уже достаточно подросли, наш дядя Давид женился. И его жену, тетю Дусю, мы сразу же полюбили. А она – нас.
Твоя мама – Юдифь Максимовна Тубман. Из всех женщин, которыми мне приходилось восхищаться в детстве, она была самая красивая, самая веселая, самая умная. 
Помню, как Первого мая, в теплый солнечный день, мы все приехали к вам (тебя еще не было) и мы с Розкой катались с Вовкой, старшим сыном твоей мамы, на лодке по Чистым прудам.  В Вовку мы, разумеется, тоже были влюблены. И он очень старался достать из воды огромную бумажную розу для нас. Но когда подцепил, размокшая бумага уныло повисла на весле, что никак не омрачило наше  праздничное катание.  У Гайдна есть соната 38. Впервые я услышала ее в исполнении Роналда Браутигама. И тут произошел прямо-таки взрыв любви – так потрясла меня соната и то, что музыкант  так похож на Вовку. Это было через много лет после вовкиной смерти.
Прошел май, еще немного месяцев, и родился ты. Мы с Розкой, разумеется, были от тебя в восторге! Ты в самом деле был невозможно хорош! И все было абсолютно прекрасно!
Потом я увидела тебя уже шестилетним, как бежишь ты навстречу своему отцу – растерянному седому человеку. Это на вокзале. Ты откуда-то приехал. И мы тебя встречали. У тебя золотые локоны и вся мордочка в веснушках. А мамы твоей уже не было. Она умерла.
Помню это тяжелое время. Твой папа день и ночь в больнице, ты с бабушкой. Наш папа говорит нашей маме:
- Было бы хорошо, если бы девочки посидели с Дусей, дали Давиду немного передохнуть.
А мама была против. Да и девочки были тогда не в силах понимать.  На память о твоей маме у нас остались роскошные красные юбки, вельветовые в мелкий рубчик и широкую бантовку. Не знаю, где она их достала, но ни у кого таких не было. Эти юбки привез нам на Университет Вова Ф., и мы гуляли с ним на Ленинских горах и поедали очень вкусные красные ягоды с неизвестных кустов. Лет тогда нам было 14 – 15.
Дальше ты уже сам помнишь и вторую школу, и как я тебя обедами кормила. А я помню, с каким восторгом ты рассказывал, что в школе на стене висит рассказ Хармса про Ивана Сусанина.
Дальше началось смутное время с личной жизнью, детьми, дачами. Мы продолжали дружить, но виделись нечасто. Последнее, что я хорошо помню – наш телефонный разговор с дядей Давидом. Он говорил о твоих талантах, подлецах в приемной комиссии МГУ,  а в конце не выдержал и заплакал. Я тогда просто сошла с ума от жалости и злости.  Было так больно, будто мой папа заплакал при мне.
Не так уж и много я помню и знаю, но даже это немногое кажется мне теперь очень важным.  И мы вместе с тобой можем оглянуться в прошлое и увидеть наших еще совсем юных пап.  Ладыжин, 1924 год.
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic
    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 9 comments