КУРЬЁН БУЛИНЫЙ

публичный дневник Маргоши

Previous Entry Share Next Entry
КРАСНЫЕ ВОРОТА
buroba
На Красных Воротах жил дядя Миша со своей женой Кларой. Дом был старый, восьмиэтажный и занимали они одну комнату в огромной квартире, где в длинный коридор открывались двери из всех комнат. В этом же коридоре, на обшарпанной стене, висел телефон, за ним был проход на общую кухню, а дальше коридор поворачивал  в  самую настоящую ванную с горячей водой, которая нагревалась синим пламенем в специальной потной колонке. В этой ванной, с разрешения соседей, меня с сестрой отмывали однажды после пионерского лагеря, а потом мама сразу повезла нас домой, в Сокольники, чтобы из еще мокрых волос густой расческой вычесывать вшей.
Дом этот был в нашей жизни с самого ее начала и, наверное, пока мы не умели ходить, еще молодые и красивые мама и папа возили нас туда в колясочке. Ездили мы на Красные Ворота очень часто, потому что дядя Миша был родным папиным братом, а тетя Клара – двоюродной маминой сестрой.
Братья были совсем разные и даже к старости  не приблизились друг к другу, хотя почерк их невозможно было различить. Дядя Миша работал начальником в Министерстве Речного флота, был близорук и молчалив, элегантно одевался  и, приезжая к нам, всегда приносил брикет мороженого за 48 копеек.  Цвет его волос помню наощупь –  коротко постриженные, волнисто-светлые и жесткие, не как папины - мягкие и прямые, которые мы с сестрой заплетали в косички и завязывали разноцветными бантиками, пока,  просматривая газету, он  отдыхал после ужина. У дяди Миши всегда было красноватое, как-будто обветренное на морозе, лицо  и никогда не болела голова, а у папы лицо было бледно-зеленым и дергался от контузии на фронте левый глаз. Он часто страдал тяжелейшими приступами мигрени с невыносимой болью и потерей речи. Приезжала Скорая, колола морфий и папа с обвязанной голубым шелковым с разноцветными птицами платком головой засыпал на много часов. Однажды, после очередного тяжелого приступа его отвезли на несколько дней в  больницу, и мы с мамой ходили его навещать. С тех пор у меня стерлась разница между тюрьмой и больницей, когда, отгороженные железной решеткой, проходили больные и среди них папа в казенной застиранной рубахе.
Поездки на Красные Ворота были для нас выездом в сказочный  мир, начало которого лежало на шахматном полу мраморной станции метро. Глубокий эскалатор вывозил нас, оглохших от счастья, в высокий круглый вестибюль и мы, держась за родительские руки, выходили на улицу к большому ювелирному магазину, сверкающему драгоценными витринами. Затем, мимо высотного в Орликов переулок, откуда открывалась в старинную тишину толстостенного дома тяжелая дверь подъезда. Еще одно счастье - лифт на восьмой этаж – и мы с сестрой уже нажимаем, строго по очереди,  кнопку заливистого звонка.
Пока мы шагаем по длинному коридору в последнюю угловую комнату, многочисленные соседи выглядывают из своих дверей и улыбаются. После нашей крохотной комнатки в старом деревянном доме эта квартира кажется нам дворцом.
Комната была перегорожена высокой ширмой и все ее убранство резко отличалось от нашего  скудного жилища в Сокольниках, в котором мы с сестрой обитали вполне счастливо.
В большей половине стоял диван с мягким, обтянутым бордовым плюшем, сидением и высокой деревянной спинкой, по узкой площадке которой шагали мраморные слоники. На диване, для украшения, лежали маленькие подушки в шелковых, как папин платок для мигрени, наволочках, которые тетя Клара расписывала особенными стойкими красками на специальных курсах для домохозяек.
За большим круглым столом из тонких чашек пили чай, иногда заходили соседи, заводился патефон и взрослые танцевали, неприятно прижимаясь друг к другу.
Красные Ворота для нас с сестрой были привычным островком благополучия, на котором никогда не бывало бурь, а только ровное счастье с родными и любимыми лицами родителей, доброй и, почему-то, чуть страдальческой,  улыбкой дяди Миши и, с не очень понятной, в новой каракулевой шляпке, тетей Кларой. На нашей маме шляпок мы уже не застали, и только длинная, с лапками и хвостом,  потертая лисица, пропахшая нафталином, красовалась иногда на ее старом пальто. На лапках у лисы были настоящие когти, а над твердым картонным носом блестели бусинки-глазки, похожие на рыбьи , только черные, хрусталики, которые наш папа, разделывая рыбу, всегда нам показывал.
Перед дверью в комнату находилась просторная вешалка, на которой висели приличные пальто,  а сверху, на широкой полке, стояли шляпы тети Клары и каракулевый пирожок дяди Миши. Под вешалкой, среди обуви, валялись коньки детей Клары и Миши. Милочка была намного старше нас, а Сашка был ровесником нашего брата и мы его обожали. У нас с сестрой первые коньки появились поздно,  нам хватало одной на двоих пары лыж. Они хранились в темном сарае вместе с широкими и короткими папиными лыжами, на которых можно было легко бегать по мягкому и глубокому снегу.
Иногда в комнате на Красных Воротах собирались разбросанные по всему свету родственники. Там деловой кларин брат из Киева, тот самый, решивший в свое время ее квартирный вопрос, встречался с Майей Кузнецовой, удивительной красавицей, родители которой, в то же, примерно, время, что и операция с комнатой, были убиты советской властью. Майя, талнтливая пианистка, с мужем и двумя дочками Валей и Галей приезжала с Дальнего Востока, куда ее, осиротевшую девочку, увезли строить счастливую жизнь. И Кларина родная сестра Раиса приходила с сыном Сеней, и, хотя сестры были совсем разными, их дети были на удивление похожи.
Однажды ночью в окошко нашего деревянного дома в Сокольниках кто-то постучал.  Испуганные, мы со страхом смотрели на заплаканных соседей Клары и Миши, с которыми, быстро одевшись, наши родители уехали на Красные Ворота.
В эту ночь не стало Сашки, красивого и веселого мальчика.
Второго мая на вечеринке с друзьями он сделал стойку на перилах восьмого этажа и полетел в незакрытый лестничный пролет. Ему было пятнадцать лет.
Помню, мы с папой едем в театр и встречаем в метро дядю Мишу. Я не видела его после Сашкиной смерти. Да и слово «смерть» еще не доходит, но непривычные глубокие складки у губ и ужасная боль в светлых, плачущих под очками, глазах,  укрываются страшной памятью в детской моей душе.

Через год тетя Клара с дядей Мишей стали владельцами садового участка с небольшим дощатым сараем, к которому с помощью папы был пристроен домик в одну комнату. С этой поры история семьи переселяется на лето в этот домик и садовый участок с редкими сорняками из растресканной земли превращается в цветущий сад, щедро удобренный горькими слезами потери.
Для нас же с сестрой воскресные поездки на дачу стали праздничной привычкой и не сразу мы научились понимать, каким изнурительным трудом защищались Клара и Миша, и как больно летели с деревьев зрелые тяжелые плоды.
Прежде это место называлось Татарово – так же, как похожая на Лапуту деревушка, стоявшая неподалеку на пригорке. Потом дачный поселок, принадлежавший Министерству Речного флота, переименовали в Речник.
Первое время мы добирались туда на речном кораблике, а дальше шли по узкой земляной дорожке, по правую сторону от которой зеленели тесно стоящие садовые участки.  Вдоль дорожки на нестоптанных обочинах росли среди травы ярко-розовые гвоздички и маленькие голубые мотыльки, как водяные осколки широкой реки, лежащей под крутым  берегом слева, вились перед глазами. Подходя к даче, мы с сестрой вырывались вперед и первыми вбегали в маленькую калитку, под которой, как толстый змей, лежал шланг. Он всасывал из реки воду и щедро поил садовый участок, на самом краю которого, за высоким и узким, как платяной шкаф, сортиром, зрел обожаемый нами крупный волосатый крыжовник.  Задняя калитка выводила на песчаные дюны с мелким теплым песком. Мы валялись на нем часами и  просеивали его сквозь пальцы, пока на ладони не собиралась кучка перламутра.
Возвращались мы другой дорогой по особому пропуску и, пройдя через бурлящую страшную плотину, попадали в необыкновенное райское место,  из которого по очень длинной крутой лестнице поднимались к чугунным воротам  и оказывались на остановке автобуса.
Лестница внезапно выводила нас из сказочного дачного мира в пыльный вечереющий город и, в ожидании автобуса, мы устало прижимались к родителям, руки которых были заняты яблоками, глядевшими из ячеистой сетки разноцветными боками. Кроме яблок везли и обязательный букет цветов, как правило, нелюбимых мной гладиолусов.
Через много лет, глядя на божий свет из окна шестьдесят седьмой больницы, я увижу далекий берег реки, сплошь застроенный уже вполне добротными дачами, среди которых еще стоял оловянным солдатиком ветхий домик, на глазах у которого редела семья папиного брата.
На долю Клары выпал жребий уйти из жизни первой. Но, все-таки, она успела в относительном покое прожить несколько лет, развести неслыханной красоты сад и кормить и поить на свежем воздухе стада родственников. Бывал там и  сын Раисы,  адвокат Сеня, заткнуть бесконечные речи которого умел только наш папа. Он молча давал ему в руки лопату и указывал, где копать. В будние дни после работы на дачу приезжала Милочка и, оставив на расшатанном садовом столе сумку с продуктами, первым делом отправлялась плавать. Этот, доведенный в нашем понимании до абсурда, порядок жизни много лет сопровождал одинокие ее дни и надежд на перемены оставалось все меньше. Правда, она времени не теряла и то и дело овладевала самыми разнообразными ремеслами для души, куда входило чрезвычайно выносливое плавание и вязание километров ажурной вязкой пряжи.
Прошли годы, все так же приезжала по вечерам на дачу одинокая Милочка, все так же дядя Миша неутомимо работал в саду, а папа ремонтировал дом. Мы с сестрой стали взрослыми и все реже появлялись в Речнике, занятые устройством собственных жизней. И вот, когда казалось, что в семье папиного брата уже ничего не может произойти, удивительное известие взбудоражило уставших от отсутствия новостей родных. Говорили, что мудрая тетя Раиса приложила к этому руку, но за достоверность этих слухов поручится уже некому.
Свадьбу, устроенную дядей Мишей для единственной дочери, играли в ресторане «Пекин» и наша недотепистая семейка с большим интересом ее обозревала. Нам с сестрой очень понравилось в «Пекине», особенно еда и коктейли за специальной высокой стойкой, от которых мы приятно захмелели. Свадебный зал был украшен цветами, вышколенные официанты без перерыва таскали уже никому не нужные блюда, жених с невестой под ужасные вопли гостей стыдливо целовались, а мы с сестрой танцевали по-очереди с нашим племянником Валесиком, сыном еще одной двоюродной сестры, дочери маминого брата.
«Yesterday» - подвывали мы, совершенно сливаясь с нежными голосами бешенно популярных тогда «Beatles».
Другая сестра тоже была намного нас старше и с ее сыном мы были ровесниками. Много лет в ателье на Арбате красовалась фотография,  украшение витрины, -  на ней юнная белокурая Ритуля с кудрявым годовалым Валесиком. В свое время она  с большой неохотой пошла изучать испанский язык, тогда абсолютно неходовой, и кто бы мог подумать, как повезет ей через несколько лет, и какую пользу она принесет, помогая налаживать дружбу с островом Свободы, на котором уже вовсю орудовал бойкий Фидель.
Виделись мы редко,  в основном, на похоронах общих родственников, и так до конца и не понимали, что значит работа референтом в Доме дружбы, пока не засобирались в Америку. Переезд наш затянулся на десять лет, с Ритулей мы, разумеется, больше не виделись, и за все это время только однажды я услышала, что она недовольна тем, что моя дочь и ее внучка, дочь Валесика, учатся в одном классе престижной английской школы.
Что же касается Милочки, - здесь, при виде абсолютно правильного распорядка положенных в жизни событий, можно было только порадоваться, да и ребеночек не замедлил родиться и все у них было как у всех.
Дядя Миша в роли дедушки нашел, наконец, пристанище, в котором он мог отдохнуть от своей великой печали. С утра Милочка с мужем уходила на работу и Дядя Миша самозабвенно занимался ребенком – в доме появилось пианино и маленькая Ирочка училась на нем играть, в книжном шкафу, заполненным окаменевшими собраниями сочинений, нашлись старые детские книги, которые дядя Миша постоянно читал льнувшей к нему внучке.  Длилось это счастье восемь лет, пока любимый дедушка не умер от сердечного приступа, брошенный в коридоре случайной городской больницы.
Садовый участок в Речнике стал выполнять, наконец, свою прямую функцию -  на плодородной ухоженной земле под созревавшими плодами на прогнутых от тяжести ветвях развивалось дитя  любви.
Все также приезжала на дачу Милочка, но теперь уже с мужем, ученым физиком, который быстро приобретал необходимые навыки любителя-садовода. В этот достаточно благополучный для них период  виделись мы редко, только летом в Речнике и по большим праздникам. К этому времени Красные ворота вместе с патефоном, птичьими подушками и стадом мраморных слоников закрылись и жизнь оставшейся семьи переехала на Крутицкую набережную, в обычную советскую квартиру. В ней и росла Ирочка десять лет, пока была жив дедушка, и пока была жива Мама.
Володя не смог пережить милочкину смерть и ушел за ней через шесть лет.

После значительного перерыва мы снова стали ездить в Речник и уже наши дети носились по заросшим дорожкам сада и плескались в песчанных карьерах, вырытых на месте дюн. И  только теперь мы впервые рассмотрели выросшую Ирочку и были поражены ее  бесконечной добротой, легким быстрым умом и какой-то удивительно нежной красотой. Она была девочкой из сказки и приносила людям пользу незаметно, предупреждая грубые ответные признания. Мы не сразу стали понимать, какая огромная разница между нами, эгоистичными близнецами с непозволительно медленным взрослением, и этим мудрым шестнадцатилетним ребенком.

Ирочке теперь тридцать шесть, она все также добра, умна и красива, она лихо водит машину и ее советами дорожат крупные юристы. После каждой нашей редкой встречи меня долго греет ее неиссякаемое простодушное тепло и каждый раз я думаю – как мало я знаю, как быстро и заносчиво сужу,  и опять вижу  под отцветшими густыми липами Третью Сокольническую. После сашкиной смерти прошло несколько дней. Я еще не понимаю, что такое смерть, но знаю, что хотеть сашкины пятнашки ужасно нехорошо.  Мы идем с мамой по нашей улице  и я не выдерживаю и прошу ее привезти с Красных ворот пятнашки - некому там больше в них играть.
Нам привозят пятнашки – костяные, гладенькие, в удобной коробочке, где их можно передвигать без усилий с чудесным клавишным стуком.  Этих пятнашек давно уже нет, но мне подходят любые клавиши, чтобы напоминать о Красных воротах.   2006 - 2016



 

  • 1
Прекрасный, живой и безупречно написанный рассказ...
Спасибо,прочла с интересом.

Спасибо! Мне очень приятно!

Я помню этот рассказ, Маргоша. Очень душевный.

Я его не выставляла. Может быть, часть. И в нем был совсем другой смысл. Пришлось переделать.

Я помню Ирочку. И красные ворота, и дядю Мишу с тетей Кларой. Мне кажется, и смерть Саши помню. Ты что-то свое присылала мне году в шестом-седьмом на почту - может, помню оттуда?

Наверное. Но тот вариант я могла показывать только друзьям.

Плотно написано. Мысли многия вызывает, воспоминания, сравнения. Вся эпоха отразилась в небольшом, в две с небольшим тысячи слов, рассказе. Симпатичная интонация, только смертей многовато. В этом ,впрочем, вы неповинны.

Со смертями да, небольшой перебор...
И, спасибо!

Как вы все-таки интересно рассказываете!

Очень живое

Чудесный совершенно рассказ!) но мне не хватило описания тети Риты!)
тьфу.., тети Клары!!:)) запутался во множестве родственников:) вот, кстати, вставка про Риту с Валесиком показалась мне тут излишне перегружающей уже повествование..

Edited at 2016-08-21 08:45 am (UTC)

Спасибо, дорогой, ты совершенно прав. Я подумаю. Просто с этими воротами слишком много проблем, о которых не могу говорить, пришлось от многого отказаться. Вообще, самое трудное переделывать старые тексты.

Очень хороший рассказ. Начинаешь читать, и оторваться уже невозможно.

Спасибо, Эдик! Примерно то же самое произошло со мной - написала давно, а поставила последнюю точку только вчера!))

Отлично, Маргоша! В рассказе, особенно в первой его половине есть ритм предложений чудесно дополняющий смысл повествования. По мне так рассказ не перегружен лицами, а недогружен связями. Дала бы ты себе волю, и превратился бы он в повесть, где каждому персрнажу было бы попросторнее. Впрочем, действительно, есть там Майя с мужем и дочками, которая как-то кажется лишней в этой галерее.
Но это все пустяки. Главное, что читаешь и погружаешься, и хорошо очень...

Спасибо, Мишенька!

  • 1
?

Log in

No account? Create an account