?

Log in

No account? Create an account

КУРЬЁН БУЛИНЫЙ

публичный дневник Маргоши

Previous Entry Share Next Entry
9 мая
buroba
ДИВЛЮСЬ Я НА НЕБО
Посвящаю своим родителям

Спокойным зимним утром я склонилась над деревянной кроваткой, в которой улыбался мой маленький сын. Я прислонила руку к его наливным пяточкам и он резво отталкивался от ладони, гугукая и пуская пузыри от наслаждения простотой и удобством жизни.
Вдруг заголосил телефон и разделил утро на две несовместимые части.
Через пять минут я уже бежала к метро. В полупустом вагоне забилась в угол и, раскачиваясь на жестком черном сидении, оказалась в каком-то странном мире, где вместо принятых страданий и боли, пустые внутри, угловатые предметы бесшумно переваливались в моей, ставшей огромной, голове. Потом на “Университете” бежала вверх по эскалатару и глаза привычно отмеряли белые светящиеся столбики на уезжающих вниз деревянных панелях.
Пока мы с Розочкой выбирали платье, темно-синее в белую клетку, она, с уже застывшим выражением смирения перед случившимся, рассказывала, что мама с утра попросила ее приехать. Розочка жила значительно ближе к родителям, чем я. Вот почему именно ей пришлось пережить все первой. А я появилась, когда все было кончено.
В это утро, двадцатого января, впервые за три месяца, наполненных страшной, изнуряющей пустотой, мама вдруг очнулась. Мне показалось, - говорила Розочка, что к маме вернулись силы и еще немного, и она станет такой, какой была совсем недавно - громкой, веселой, с персиковым румянцем под когда-то черными, посветлевшими от времени глазами. Маме захотелось постоять под горячим душем. Она, разумеется, и до этого дня регулярно это проделывала, но зачем - не знала. Так же, как и с едой.
Папочка очень старался. Он никогда в своей жизни еще так не старался для мамы. Целыми днями она, исхудавшая до легкой старушки, маятно отмеряла своими маленькими шагами пространство комнаты. Он стелил свежие простыни на ночь, но она уже не замечала их и сон был так же беспокоен, как и день, переплетенный глубоко проросшей бедой, бедой, сложенной из мучительных обид. И еще - усталости. Это и была болезнь - усталость. Кончились силы. Он покупал ей икру, черную и красную, он перестал понимать значение денег, из-за недостатка которых они так тяжело прожили жизнь. Но она уже не могла есть. Она могла только бродить по проложенной тропинке от окна к дивану, от шкафа к дверям, и самое сильное ее желание было - умереть.
Наша мама, такая маленькая и незнакомая, в клетчатом платье с белой розой на воротничке, лежала на раздвинутом полированном столе. Закончились страдания и ее уставшие ноги отдыхали теперь в черных лаковых туфельках, которые когда-то очень давно принадлежали мне.
Тогда все было так привычно - жизнь в одной комнате, папа за письменным столом делает переводы с немецкого, мама в очках на кончике носа тихонько спит с раскрытой книгой, а я бегу на свидание. На секунду задерживаюсь перед зеркалом и несусь с пятого этажа, перепрыгивая через две ступеньки. Когда я возвращалась, они мирно похрапывали на большом раскладном диване, и может быть им снились чудеса, которых не было в их жизни.
Постепенно в комнате появлялись узнавшие о несчастьи близкие. Кто-то из опытных родственников сложил, как полагается, ее маленькие, не знавшие колец, натруженные ручки.
Как она жила? Откуда она знала, что этот ад пригоден для жизни? Вот так, день за днем привычно тащила свою непосильную ношу. За что же такое наказание, почему нельзя было дать счастья нашей маме, этому доверчивому и наивному ребенку.
Вот она, совсем молодая, с мужем и двумя детьми целый месяц едет на поезде в эвакуацию, в город Ирбит. На одной из остановок папа выходит за водой и потом, стоя на платформе, через грязное стекло вагона смотрит, как младший сын сосет леденец. У Алички огромные черные глаза и ему всего два года, но он знает, что грызть леденец ни в коем случае нельзя. А где в это время была мама? Может быть она стояла рядом с Аликом в окне и улыбалась папе, а ее нежная маленькая рука обнимала старшего сына, девятилетнего Левочку, которому осталось жизни один год. В голодном, страшном Ирбите одна с двумя детьми. Очень скоро броня, защищавшая папу от войны, отменилась, и папа пошел воевать. Всю войну он служил рядовым на фронте. Ему очень повезло. Он не был убит и сам ни разу не стрелял. А умер его маленький сын, сероглазый чудесный мальчик, и скрипка, на которой он играл, пропала в невыносимом ужасе оставшейся жизни.
В сорок четвертом, ранней весной, мама с одним мальчиком вернулась в Москву, в узкую комнатку с перекошенным оконцем. Через год вернулся с фронта папа. В сорок шестом родились мы. Я не знаю, как так случилось, но у нас с Розочкой было все. Добрые и любимые папа и мама, дорогой брат Аличка, книги, гости, дворик с блохастым толстым котом и высокими розовыми цветами с удивительным названием мальва, уличные игры с друзьями до летней, душной темноты, любимая учительница, самые вкусные мамины пирожки с картошкой, походы в театр и мороженое в парке - пять разноцветных шариков в железной вазочке и шипучая вода, от которой глубоко в горле возникало чувство невероятного блаженства.
Папа часто уезжал в командировки и что-нибудь всегда привозил. Из Ленинграда - швейную машинку, на которой сам и шил, из Харькова - разноцветных целлулоидных рыбок для дочек, из Днепропетровска - две серебрянные ложечки с попугайчиками из цветной эмали. Все, что было за пределами нашей комнаты существовало для нас лишь туманным фоном, ничего для нас не значащим. Но зато для нашей мамы выход из комнаты был выходом в реальность, и как уж она в ней вертелась, одному Богу известно.
Наша мама воспитывала детей в детском саду и справлялась со своей работой мастерски. Мы с Розочкой завидывали этим детям, с которыми она так умно, строго и весело строила отношения. Это был какой-то дар перевоплощения, который исчезал в общении с нами. Я думаю, что именно игра с детьми была маминым призванием и позволяла ей проявлять редкие таланты, которыми она была одарена от рождения. А гармония соединения чистого природного дара и детской души была ей идеальным помощником в работе. И именно эта работа держала ее на плаву. Папа считал, что с таким голосом, как у нее, надо было быть оперной певицей, и то, что она ничего для этого не сделала, раздражало его всю жизнь. Раздражали его и скудные копейки, которые она получала за свой нелегкий труд. Но самое главное, и он, конечно, это понимал, разные языки. Они говорили на разных языках всю жизнь, с самого ее начала. И это несомненно была его вина в том, что принимал он в ней только голос - свободный, сильный, редкой красоты. Она пела так самозабвенно, так неискушенно-искренне, как могут петь только птицы. Но наш папа не был готов понимать птиц.
И она, веселая румяная девочка, промытарилась по этой жизни, послушно отдавая тяжкие земные долги, совсем не подозревая о том, что нет у птиц никаких долгов.
Всю свою неуютную жизнь мамочка мечтала о доме. Чтобы никого, нигде - ни окошка, в которое подглядывают, ни безумных алкоголических соседей, ни вонючей кухни с ржавыми кранами, - а собственный дом, совсем свое жилье. В детстве у мамы был такой дом.
Когда нам с Розкой исполнилось по десять лет, комната в Сокольниках сменилась комнатой на “Университете”. Новая комната показалась маме царским дворцом, а с необходимостью делить коммунальные услуги с еще одной семьей из четырех человек, можно было смириться. И как спокойно, доброжелательно она мирилась. Перед переездом приехала мамина приятельница, Лариса Васильевна, и дала ей тысячу рублей.
- Возьми, Поленька, - сказала она своим приятным окающим сибирским говорком, и мама не отказалась взять эти деньги, потому что Лариса Васильевна ее любила. Это она в страшном Ирбите дала маме работу и спасла ее и детей от голода, это она хоронила Левочку и вытаскивала маму из небытия.
Семья Ларисы Васильевны, ее дочка с мужем полковником и двумя небольшими мальчиками жила у метро Щукинская и мы с мамой, еще совсем маленькие, довольно часто ездили туда в гости. Это далекое место всегда связывалось у меня с головой Курчатова, торчащей из-под земли, мимо которой мы проезжали на автобусе, необыкновенным теплом в доме Ларисы Васильевны и самыми вкусными пельменями на свете. До тех пор, пока на этой же улице не поселилась я сама на долгих шесть лет. А муж-полковник очень талантливо вышивал гладью и на маленьких бархатных жилеточках и штанишках его сыновей красовались разноцветные гномики и ярко-красные в черный горошек божьи коровки.
Что же касается близких родственников, тут я что-то не помню никаких акций милосердия, хотя родственники средства имели. Но я, тем не менее, очень благодарна судьбе за то, что родилась именно у моих родителей, не способных нырять в дерьмо за благостями жизни. За то, что в нашем доме, пусть простом и бедном, читались книги и пелись песни, за то что Бог миловал не родиться у папиного брата, замечательного, грустного дяди Миши, с заполненными нечитанными собраниями сочинений книжными полками, а также за то, что не у маминого брата, тихого талантливого бухгалтера, у которого и вовсе на книжных полках стояли рядами пустые коробки из-под сигарет, привозимых из-за границы дочерью, специалисткой по международным отношениям. Еще был у них в полный рост среднего размера сушеный крокодильчик.
Наш папа не был скупым человеком. Он был просто рационален. Он мог, не задумываясь, приобретать вещи, по его, мнению, нужные в доме. Но в этот скудный перечень не входило то, что было необходимо маме. Ах, как ей хотелось новой удобной мебели, застекленного шкафа с красивой посудой, как у жены брата, или приличного стола со стульями, за которым можно было поместиться с гостями. На подаренные тысячу рублей мамочка купила в новую комнату трехстворчатый полированный шкаф с зеркалом и очень приличный раздвижной стол, тоже полированный. Такая тогда была мода.
Евгения Ивановна и Валерий Иванович, брат и сестра, пожизненные друзья по Ирбитской жизни, тоже, как могли, маме помогали. Евгения Ивановна с мужем Валерьяном Александровичем проживала на Фрунзенской набережной, в огромной квартире. Муж находился на высокой госудрственной службе, вроде тайного советника, а чем занималась Евгения Ивановна, необычайно милая и воспитанная дама, никому известно не было. В свое время закончила медицинский институт, а потом и юридический факультет университета. При этом ни одного дня не работала и очень много времени уделяла своим нарядам, которые шились для нее в специальном ателье. Но наряды не могли надолго ее отвлекать от бездетной, скучной жизни, и тогда шились новые, а старые дарились маме. Да и со вкусом у нее было не очень. Как сказал поэт - “Там девушки стареющие в челках обдумывают странные наряды”. Челки, впрочем, у нее не было, а было без следов времени красноватое лицо и старомодная изысканная речь.
Валерий Иванович с женой Мурой жил на улице Чайковского в доме-пароходе. Тот самый Валерий Иванович, который просил у родителей одну из нас, когда мы родились. Они владели половиной двухэтажной квартиры, предназначенной для одной семьи. Но Валерий Иванович не был тайным советником, а был всего лишь ученым, владеющим пятью языками, так что и этой половины ему было достаточно. Нам здорово повезло, что эти люди часто заменяли занятых родственников. И если сложно оценивать в детстве собственных родителей, то оценить Валерия Ивановича мы сумели очень рано. В отличие от сестры с мужем, не имевших детей по идейным соображениям, он страстно мечтал о собственных детях, но не получилось. Каждый поход к ним мы запоминали, как праздник. Валерий Иванович прекрасно играл на пианино, а годам к семидесяти освоил гитару и уже не расставался с ней. Так бы они и доплыли свою спокойную жизнь на этом пароходе, да кому-то понадобилась их квартира. Остаток своих дней они, уже старые и больные, провели в блочном пятиэтажном доме без лифта. На последнем, разумеется, этаже.
Каждую осень наш папа ездил в Кисловодск. Он отдыхал и лечился там в санатории согласно своему строго-рациональному подходу к жизни. Здоровье у папы действительно было неважным, всегда с серо-бледным лицом, нервным тиком, оставшимся после контузии, страшным шрамом на руке от ранения. В ящике его письменного стола хранилась красная жестяная коробка из-под монпансье, наполненная орденами и медалями, никому не нужных, кроме нас с сестрой. Особенно нам нравился круглый золотой орден, на котором был изображен дворник с метлой. Впоследствие выяснилось, что это солдат со штыком.
Но все-таки, благодаря редкой организованности и присутствию воли, (чего в нас нет и в помине), свой век он сделал долгим и полноценным и был уверен, что мамочке для отдыха вполне хватает трех дачных месяцев на свежем воздухе. А то, что она на этом свежем воздухе продолжала работать и еще забирала с собой всех своих детей, папу нисколько не удивляло. Мама и сама думала, что только так и можно. С какой-то неслыханной щедростью она дарила себя бесконечным, шумным, прожорливым детям, и даже самого кратковременного отдыха и покоя у нее не было.
Не так уж и много было чудес в нашей детской жизни, но три ежегодных летних месяца на даче - подарок, за который я благодарю маму всю свою жизнь. Теперь, когда рядом с моим домом плещется чужой огромный океан, я особенно понимаю цену тех далеких дачных впечатлений, которые продолжают питать мою душу. Что бы ни было в моей жизни, я всегда знаю, что выйду из густого сумрачного леса, земля в котором пахнет теплыми прошлогодними желудями, на солнечную поляну с мягкой высокой травой. Я ложусь в эту траву, закрываю глаза и вижу широкую лесную дорогу, промытый недавним дождем, серый дачный забор, гамак в уголке заросшего крапивой сада, и нас с мамой. Ее руки привычно заняты двумя маленькими ладошками. Мы с Розочкой одеты в замечательные голубые в белый горох штаны на лямочках, а на ногах у нас новые кожаные ботинки. Нам по четыре года, и разве так уж важно, куда мы с мамой идем.
А вот еще мы, уже десятилетние, вольные, встречаем маму на дачной станции. Она на выходные уезжает в Москву к папе и возвращается оживленная, городская с непривычно подкрашенными губами и полными сумками московских сладостей, из которых самые любимые - легкие, тонкие, глянцевитые сушки с маком. Мы их развешиваем на бревенчатой стене и свободной от книги рукой обламываем с веревки, запивая ледяным деревенским молоком. Мама приезжает к вечеру длинного летнего дня. Мы идем встречать ее через лес, сплошь сосновый, с засыпанной сухими иголками землей. В наступающих сумерках иголки светятся так, будто в лесу зажглась лампа под розовым абажуром.
Мама пела всегда, родилась и запела, как птичка, щедро и бездумно. И она никогда не отказывалась петь, если ее просили. Но просить почти и не приходилось, она с удовольствием исполняла свой репертуар, состоящий из наивных песенок своего детства, бесчисленных еврейских и укранских песен, романсов, арий из опер и как следствие изумительной памяти и неглубокой разборчивости, - весь набор советской романтической эстрады. И даже те песенки, которые мы с Розочкой разучивали в школьном хоре, сразу же становились ее достоянием. У папы тоже был хороший слух и, когда он неторопливо прогуливался, заложив руки за спину, из тихого мурлыкания, сопровождавшего его прогулки, можно было извлечь знакомые мотивчики. Но что это за мелодии, он, конечно, не имел никакого представления. Папа любил ходить и мурчать, решая в уме непростые математические задачки.
Когда мама пела, воздух сгущался и направлял ввысь звуки ее свободного, сильного голоса, глаза сияли неизведанным счастьем, вся она, казалось, готова взлететь с первыми же словами ее излюбленной песни.
“Дивлюсь я на небо”, - пела мамочка, и предметы, стоявшие в комнате, начинали терять свои очертания, в пыльную сухую штукатурку разлетались стены, и ее голос сливался с голосами других птиц.

июнь 2003 г.

Небольшое послесловие.
Через короткое время после написания этой истории самым неправдоподобным образом нашлись вдруг письма военных лет моих родителей. Я была уверена, что они потеряны навсегда, и похоже на чудо, что нашлись они именно сейчас, как подтверждение хранившихся в моей памяти событий.


ПИСЬМА ВОЕННЫХ ЛЕТ

«...И обниму, и успокою,
И в жизни самое святое -
Твои же письма,
Письма с фронта покажу!»

Слова эти из песни, которую с блеском исполняла Клавдия Ивановна Шульженко. Моя мама тоже пела весь Шульженковский репертуар своим сильным, красивым голосом. Как-то она находила для этого время, хотя жизнь была до предела заполнена переживаниями, никакого отношения к романтике не имеющими.
Я думаю, у каждого человека хранятся в памяти впечатления, поразившие в детстве его воображение настолько, что связь с реальностью обрывается. Одно из таких, моих самых ранних - гамак. Нам с сестрой было по три года, когда нас, испуганных встречей с огромным стадом коров, уложили для успокоения в это чудесное сооружение из белой, толстой перекрученной веревки, сквозь которую медленно приближалась и уплывала мягкая зеленая трава, проросшая мелкой аптечной ромашкой.
В дальнейшем мне часто приходилось видеть гамаки, в основном, за чужими дачными заборами, и постепенно в моей памяти создался недосягаемый образ этого предмета.
Прошло много лет и вот я опять, как в детстве, провожу лето на даче, но уже со своими маленькими детьми. Каждый, кому приходилось безвылазно сидеть на сырой, промозглой даче, знает, как приятно укатить в город, даже на несколько часов. Я бродила по Ярмарке и неторопливо выискивала заказанные детьми гостинцы. Как я оказалась перед спортивным сараем, не знаю, но как-то оказалась, потому что обнаружила себя стоящей перед витриной с выставленным там настоящим, живым гамаком. Я, наверное, какое-то время пребывала в легком беспамятстве, в котором стерлась грань между невозможным и доступным.
Я везла гамак в электричке, обхватив его всеми своими руками, я шла с ним по коряжистой лесной дороге и видела, как все лесные твари завидуют мне.
Второе, мне принадлежащее сильное потрясение, оставившее след на всей моей жизни, - письма, найденные однажды мной и моей сестрой в старой картонной коробке.
Стараясь не закапать письма слезами, мы прочитали их и аккуратно положили на место. Они тогда принадлежали не нам, но я помнила о них всегда и именно память об этих письмах послужила толчком к написанию небольшой истории о моих родителях и их детях.
И никогда у меня не возникало мысли, что письма эти вещественны, что лежат они все в той же картонной коробке, что после смерти мамы они продолжали существовать. Но, так же, как и гамак, письма эти в моем воображении стали недосягаемыми.
Прошло очень много лет и письма вдруг неожиданно нашлись. Теперь их можно читать. А благодаря Мумрику, сохранилась песенка на идиш, которую он выучил наизусть, да еще попросил папу сделать перевод. Он успел сохранить частичку нашего детства.
Это даже не песенка, а смешное что-то, вроде считалочки про овечек. Совсем маленькие, мы всей семьей усаживались на наш большой диван, каждый цеплялся за руку другого и с трудом удерживая это сооружение из сцепленных рук, изнемогая от смеха, едва договаривали слова, расцеплялись и попадали в любящие объятия родителей.

ПАПИНЫ ПИСЬМА

18 декабря 1942 г.
Милые мои, Поличка, Левусик и Аличка! Мое письмо, очевидно, придет к вам как раз к Новому году, поэтому:
ПОЗДРАВЛЯЮ ВАС, МОИ РОДНЫЕ, С НОВЫМ 1943 ГОДОМ!
Желаю вам в новом году исполнения всех ваших желаний, прожить его весело и счастливо!
А что вы желаете в Новом 43 году в первую очередь получить обратно своего папу и всем вместе вернуться в Москву я не сомневаюсь. Что же, пусть будет по вашему.
Вчера я получил письмо из детсада от Аличкиной воспитательницы. Сегодня или завтра я на него отвечу.
От вас детки я давно уже не получал писем. Последнее твое письмо, Поличка, от 18 ноября я получил 12 декабря.
Новостей у меня нет. Будьте здоровы, пишите чаще - ваш Н.Н.
Привет всем знакомым.

* * *

19 декабря 1942 г.
Милая, родная, ненаглядная моя! Получил твои 2 письма от 24 ноября и 1 декабря вместе, вчера в 2 часа ночи.
Твои письма меня очень обрадовали и ободрили, т.к. прошло с недельку, как я ничего не получал от тебя и поэтому сильно взгрустнулось.
Самое важное и главное, что меня радует, это твоя работа, которой ты с полным основанием очень довольна.
Скажу прямо, что ты тысячу раз молодец!
Целую тебя, моя милая крепко за то, что ты не прячешься а действуешь энергично и честно, как и нужно всегда действовать в жизни.
Я всегда считал, что ты в отношении обращения с людьми и выполнения своих обязанностей на работе являешься молодцом и мне в этом отношении надо многому учиться у тебя. Короче говоря, ты тысячу раз молодец, что сумела обеспечить себя и детей всем необходимым.
Последнее время ты мне пишешь ровно через неделю. Я все-таки прошу тебя писать 2 раза в неделю. Мой адрес пока не изменился и вряд ли скоро изменится, так что ты об этом не беспокойся, и даже если будут изменения, я, во первых, тебе сообщу своевременно, и во вторых приму меры, чтобы получить все твои письма и по старому адресу. Что касается наших успехов на фронте, то они конечно всех радуют, но надо помнить поговорку (поговорка на идише) и чтобы не создавалось иллюзий и после них разочарования, будем говорить, что раньше, чем к новой картошке я без сомнения не вернусь.
Живых немцев я не видал, хотя при моем участии их немало уничтожено вместе с ихними пушками. После первого крупного прорыва вражеского фронта мы приехали на новое место и там еще валялись неубранные фрицы, довольно противно на них глядеть.
Последние дни морозы здесь доходят до 20*, но мы очень тепло одеты, кроме того к середине дня бывает значительно теплее.
А еще кроме того мы через день получаем по 100 гр водки, и я ее выпиваю перед завтраком для аппетита и тепла. Получается неплохо.
Ответ П. я напишу на днях.
Целую Левусю и Аличку. Привет всем знакомым.
Ваш Н.Н.

* * *

Вторник, 9 марта 1943 года
Дорогие мои! Я вам регулярно пишу и отправляю письма каждые 2-3 дня (чаще посылать не с кем). Думаю, что все-таки вы мои письма рано или поздно получите.
Сейчас 2 часа дня. Мы находимся все в той же деревне. Я только что вернулся с прогулки. Гуляли мы с Мурзиным. Ходили километра за 3. Я вообще очень люблю его, это как раз человек в моем характере. Во первых, он всегда спокойный и рассудительный. Во вторых он хорошо знает математику. А к тому он еще спортсмен (в свое время ставил рекорды на лыжах), и охотник.
Очень люблю с ним беседовать о жизни, о семье, о своих планах на будущее. Он рассказывает о себе, я - о себе, говорим о планах на будущее, о женах. Возраст, образование, семья - все это у нас примерно одинаково. Вот мы, очевидно поедем в район города, название которого совпадает (только без уменьшительного наклонения) с именем птицы, упоминаемой в первых словах песни моего предыдущего письма.
Поэтому нам интересно делиться друг с другом. Я тебе как-то еще из Тоцкого писал в каких ярких красках он рассказывает о жизни в провинции, вроде Ирбита, когда имеешь хозяйство - дом, корову, сад; ходишь на охоту. Послушаешь его и кажется верно - такая жизнь куда лучше той московской, особенно если вспомнить наш дворец на 3-й ск, Анну Васильевну, пылищу и вонь летом. Во всяком случае, если в Москву нам не удастся вернуться, я постараюсь жить в провинции именно так, как Мурзин об этой жизни рассказывает. Я тогда просил тебя написать свое мнение о такой жизни, но ты либо забыла, либо твое письмо до меня не дошло. Когда у нас снова наладится связь, напиши обязательно свое мнение на тот случай, когда нам придется остаться в провинции. Будешь ли ты доить корову, (что я сумею ехать на лошади за сеном или дровами, ты уже сама убедилась на практике) ухаживать за овечками, курами, гусями? А маленькая девочка (дочка, которая у нас тогда будет) пойдет пасти гусей через мостик за речку, на луг. В руках у ней будет тоненькая лоза, на затылке 2 черные косички цвета вороньего крыла, а гуси с гусаком во главе будут переваливаться с ноги на ногу: го-го-го-го. Ей богу жизнь не плоха, а?
К тому же я буду работать на заводе или преподавать где-либо, буду получать приличное жалованье, у нас будет и патефон, и хорошая мебель, и хорошая одежда, и хорошая квартира.
Видишь, как я размечтался после хорошей прогулки. Если моя писанина покажется тебе глупой, прошу не осудить. Ведь во всякой мечте есть доля правды, а я считаю, что нам неплохо немного обменяться мнениями насчет будущей жизни пока есть время.
Теперь я специально для Лёвуси опишу нашу сегодняшнюю прогулку. Мы захватили винтовку и патроны. Километрах в трех от нашей деревни Мурзин нашел ящик с бутылками горючей смеси, которые бросают в немецкие танки. Берем такую бутылку, ставим ее на снег, отходим на нужное расстояние, ложимся и по очереди стреляем по бутылке.Получается двойная выгода - во первых развиваешь меткость прицела, а во вторых, когда пуля попадает в бутылку, бутылка лопается, горючая жидкость вырывается и получается большое-большое пламя. Эх, и красота, Левусик! Если бы ты только видел эту картину.
Должен сказать без хвастовства, что я стреляю довольно метко. Вот еще хорошо потренируюсь, и тогда берегись, фрицы, не уйти им от моей пули! (если мне, конечно, придется стрелять по врагу из винтовки).
Напиши, Лёвусик, нравится ли тебе моя сказка? Учти только, что это не сказка, а быль, т.е. правда.
Итак, я жду твоего письма, Лёвусик. Напиши, Поличка, как прошел у вас женский праздник 8-го марта. Пока кончаю.
Письмо получилось довольно большое. Если ты будешь мне отвечать, Полюсик, как ты обещала, по конспекту, тебе всегда будет о чем написать. А я буду иметь громадное удовольствие - читать твои большие письма. Я получил только первое твое письмо, написанное по конспекту, и оно мне очень понравилось.
Мой адрес весьма неточный: “802 полевая почта, дивизия 810, мне.”
Однако писать по этому адресу надо.
Целую вас крепко-крепко, мои родные, Ваш Н.Н.

Кусочек шестой страницы у меня написан на второй странице, я думаю, сумеешь разобраться.. Для интереса можешь написать 1-2 открытки или письма с тем № полевой почты, штемпель которой чаще всего можно прочесть на письмах, приходящих от меня, а № части пиши - “дивизион 810” (именно слово “дивизион”, не слово “часть”).
8 марта я тебе отправил перевод по почте на 150 рублей, получила ли ты его, и когда?

* * *

3 декабря 1943 г.
Родные мои!
Только что послал вам два письма, но сейчас опять захотелось вам написать. Вот и пишу. Сейчас четыре часа дня. Здесь наконец тоже установилась зима. Выпал снежок и не тает. Я сижу, как обычно, со своей подругой в машине. Топим печку. Тепло и уютно.
Это так всегда бывает в короткие зимние дни перед сумерками, когда сидишь в тепле и светле, в сердце вкрадывается какая-то тихая грусть. В такой момент хочется прижать к груди что-то родное, теплое и сидеть так прижавшись долго-долго, до самой темноты.
Вспоминается, как мы иногда в такой денечек - я, Полюсик и Лёвусик, (Алик еще был совсем-совсем малюсенький и лежал в колясочке) - садились на наш знаменитый диван, обнимались втроем и долго, крепко целовались.
Миша пишет мне в последнем письме, что 6 ноября у него в Москве были мастера со Свердловского завода, которые летом приезжали ко мне чинить “аллейку”. Когда они уезжали, я им дал Мишин адрес и твой. Раз они были у Миши, значит они скоро будут в Свердловске, возможно, что им придется бывать и в Ирбите, тогда они зайдут и к тебе. Они пожили со мной две недели и смогут тебе подробно рассказать обо мне. Миша пишет еще, что Саша очень славный парнишка.
О том, что Скворцов умер в госпитале, ты уже наверное знаешь. Очень жаль его, особенно сынишку, который остался примерно в Лёвусином возрасте.

* * *

5 декабря.
Как ни жаль, мои милые, а с отправкой писем последние дни совсем туго. Почту увозят от нас очень редко. Я написал это письмо еще позавчера, но отправить его было не с кем.
Я решил, насколько в моих возможностях, компенсировать редкую отправку писем их размером - буду вам писать большие-большущие письма.
Мы стоим на одном месте уже около недели. Обжились. К описанию короткого зимнего дня следует прибавить замечательные светлые лунные ночи. Они мне напоминают время более отдаленное - когда мы еще жили отдельно. Я - уже на 3-й Сокольнической, а ты еще в Богородске. Как часто мы вместе любовались на луну в такие вечера…
Особенно запомнился мне один вечер.
У Лени с Евой была какая-то годовщина. К вам собралось много гостей. Меня тоже пригласили. Я приехал к вам на Андреев Забелинскую прямо из института, после занятий. Маленькая комнатка была полна. Ты сидела где-то возле окна на диване.
В тот вечер ты пела Есенина “Ты еще жива моя старушка”.
Мне очень понравилось твое пение. От большого чувства у меня даже слезы выступили на глазах.
Абрам (Дульман) там тоже был, он незаметно толкнул кого-то, не помню, - Цилю или Раису, - Смотри, мол, парень окончательно влип!
Я это видел уголком глаз, но мне было все равно. Мне было до того приятно и мило твое пение, что я тогда думал - “да, не каждый вечер такое услышишь”.
И действительно, этот вечер запомнился на всю жизнь. С того времени прошло уже лет десять, но и сейчас я еще ясно помню звонкий голос, певший прекрасные слова…
Я как-то недавно, в свободную минутку подумал: “Что же было у меня в жизни самое хорошее и приятное, о чем всегда буду вспоминать как о самом светлом и радостном?”.
И тут же решил: - без сомнения, твои и Лёвусины песни!
Кажется об этом вечере я пишу уже второй раз. Если это так, извини за повторение.
Теперь опять конец дня, как и позавчера, когда я начал писать это письмо. Солнце садится и окрасило ярким багровым светом всю западную линию горизонта, а самолеты так и шныряют в воздухе - то наши, то вражеские. Отчаянно, проклятый, сопротивляется!
Сегодня я узнал о встрече Рузвельта, Сталина и Черчиля. Радуюсь очень, что такие дела происходят. Я верю, что это признак скорых и активных действий. Поскорей бы!
И наконец, последние новости. Я получил прекрасные, большие валенки, они греют как родная мама!
Ну, хватит на сей раз. Целую вас, мои милые, горячо! Привет всем знакомым и соседям. Ваш Н.Н.

* * *

ОКОНЧАНИЕ СЛЕДУЕТ

  • 1
Спасибо, совершенное законченное ощущение именно что непубличной записи, личного дневника, с некоторым чувством связанного с этим неудобства.
А письма, к сожалению, по слишком давней для преодоления привычки, я вообще читать не могу, они - не мои.
Очень многое сильно откликается в Вашем рассказе.
Спасибо, я видел, что продолжение ждет:)

Непомерное откровение как компенсация многолетней сдержанности. Эти письма хранились для того, чтобы их читать и именно в них весь смысл этого рассказа. Как жаль!

я попробую:)
хорошо, что Вы это написали!
мне кажется, человек-читатель не может не примерять все прочитанное на себя:
2 летних месяца в деревне сопровождали все мое детство, уход мамы, образ отца, эвакуация родителей и даже слово Харьков, все сильно откликается:)

Маргоша, до слез...

Милая Маргоша, какой щемящий рассказ! Спасибо Вам бесконечное, что сохранили письма отца и что позволили прикоснуться к нелёгкой жизни ваших родителей. Сколько любви в Вашем рассказе! Это много-много больше, чем история одной семьи.

Спасибо огромное, что прочитали и за ценные советы. У себя трудно замечать ошибки.

  • 1