?

Log in

No account? Create an account

КУРЬЁН БУЛИНЫЙ

публичный дневник Маргоши

Previous Entry Share Next Entry
Наш день рождения
buroba


И был еще один очень хороший день — 28 июля. И приезжали тогда в это самое Быково все наши родственники и друзья. И вот, проснувшись утром от ощущения неслыханного праздника, мы с Розкой начинали ждать, когда нас заберут ко взрослым. Но никто не торопился нас забирать, и мы плелись на гнусную прогулку и, давясь, ели ненужный обед, и нас даже заталкивали на дневной сон.
И тогда нам казалось, что мы все придумали и уже ничего не будет, и мы лежали и тихо рыдали в подушки.
Но когда наши мокрые ресницы начинали горестно смыкаться , в спальню открывалась дверь и приходила наша мама, нарядная и праздничная. Она вынимала нас из заплаканных кроваток и уводила в прекрасный мир взрослых. Мы выходили из спальни очень тихо, чтобы никто не проснулся и не потревожил нашего тайного счастья. Оно было только нашим и ничьим больше.

С днём рожденья! Столько цветов :) И такие красивые.
И старые фотографии. Мне как раз так и начало казаться, что весь мир пересматривает сейчас вместе со мной стрые чёрно-белые фотографии. Стоило мне заняться этим делом, упаковывая вещи для переезда на новую квартиру, как все вокруг стали упоминать старые фотографии, присылать старые фотографии, сканировать их рассказывать о них, вспоминать. вот.

Спасибо! Со старыми фотографиями у меня особые отношения. Они послужили важным толчком к написанию истории моей семья и уже не существуют отдельно. Когда-нибудь все вместе выплывет.

Да, с Днем!)
(мне почему-то показалось, что Вы слева,
может быть по сходству с Алисой

Спасибо! Алиска больше похожа на мою сестру. Наш папа до пяти лет нас не различал. Но я думаю, не из-за нашего удивительного сходства, а просто не понимал, зачем это нужно.

Маргошеле, шалахмонэс... Жинжиков. 1

В Африку, а куда же еще?

До этого про рязанский Сапожок дальше райцентра Мымрино никто и не слыхивал. А когда пятиклассник Жинжиков учудил свой подвиг, его училку Мискину, соседей, заплаканную мамку в халате и даже двух кур, ковырявших грязь на дороге, показали по телику на всю Россию.
Правда, сам Петька передачи не видел, ему потом рассказали. В тот месяц он даже «Вокруг света» не смотрел – поважнее были дела.
Школу Жинжиков не любил: там заставляли сидеть на одном месте и не вертеться. Да и идти-то было всего два дома – скукотища! Петька ужасно завидовал своему двоюродному братцу Витьке Коромыслову: у них в Самодуровке школу еще в прошлом году закрыли. И теперь каждый день возили Витьку в Мымрино на желтом автобусе.
«Сейчас бы катил с ветерком, в окошко зырил», – печалился Петька, качаясь на стуле и глядя, как во дворе лениво лижет лапу пегая кошка Авоська.

Однажды училка Мискина учинила в Петькином классе допрос, кто кем будет, когда вырастет.
– Директором, – важно ответил толстый Филька Воеводин.
– Директором – чего? – Миска поправила вечно съезжавшие очки.
– Ничего. Просто – директором.
Все мальчишки, кривляясь и хихикая, повторили вслед за Филькой. Девчонки хором пожелали стать женами бизнесменов. Только Танька Щербинина из многодетной семьи сказала, что будет училкой. Все засмеялись, а Миска горестно вздохнула.
– Ну, а ты, Жинжиков? Тоже директором?
– Женой бизнесмена! – пискнул Воеводин и тут же схлопотал Петькиной линейкой по загривку.
– Жинжиков! Не драться! Отвечай!
Петька неохотно встал и сказал:
– Фёдором Конюховым.
Класс грохнул.
– Что-что? – брезгливо переспросила Миска.

– Конюх Фёдоров! Конюх Фёдоров! – заливался на крыльце Филька Воеводин.
Петька отстреливался гнилой антоновкой из пришкольного сада и яростно выкрикивал:
– Филипп к печке прилип! Филипп к печке прилип!
Но было ясно, что печка бесит Воеводина гораздо меньше, чем Жинжикова – этот дурацкий конюх. Одно из яблок, просвистев над Филькиной макушкой, влетело в сени, из которых как раз выходила Миска. Удар пришелся прямо по злополучным очкам, висевшим на кончике ее длинного носа. Петька во весь дух припустил домой.
– Жинжиков! Вернись! – неслось следом.
– Не дождетесь! – пыхтел Петька, перелезая через забор.

– Я к Витьке! – Петька выкатил из сарая велосипед.
Растрепанная мамка высунулась из окна и замахнулась поварешкой:
– Я те дам Витьку! Цыганское отродье! Ну-ка, домой!
– Я быстро! – Петькина синяя куртка уже мелькала за забором.
В ушах свистел ветер. Сердце радостно колотилось навстречу пустой проселочной дороге. Подмигивали из колдобин солнечные осколки луж.


Петька с Витькой шептались на чердаке, хрустя купленными в сельмаге чипсами.
– Мой папка – великий путешественник. Сейчас он в Африке. Едет на слоне и кормит диких страусов! – блестел в темноте глазами Жинжиков. – А вернется – привезет мне настоящий бумерангер!
– Врешь ты всё! Страусов! В тюрьме сидит, поди! – фыркал Витька. – А бумерангер – это чё, тачка?
– Сам ты тачка! Это летающее оружие!
– Пистолет с крыльями! – давился смехом Витька.
– Понимал бы что! Сидят тут в своей Самодуровке!
– Сам сидишь! Я-то каждый день в Мымрино катаюсь!
– А я… а я тем летом с Воеводой до Ростова доехал!
– Расскажи! – моментально воодушевился Витька, хотя слышал историю про прошлогодние Петькины похождения уже миллион раз.
– Значит, проспорил мне Воевода калейдоскоп и хотел зажилить: «Он, – говорит, – в Рязани у тетки, после каникул отдам», а я ему: «Ищи дурака! Поехали сейчас же!» Два дня ломался, пока я его лейкой не поколотил... Сказал я, значит, мамке, что к тебе…
– Гы! А к нам потом участковый Карась приходил! Каждое мое слово на бумажку записывал! Как диктант! Гы!
– Значит, двинули. В Мымрино зашкерились в подбрюшье к «Икарусу», куда сумки ставят. Едем, едем. Не видать ничего, а так нормально. Заснули, проснулись – едем. «Ну, и где, – спрашиваю, – твоя Рязань? Говорил – недолго!» А Воевода нюни распустил и заладил: «Домой хочу! Домой хочу!» Потом – уже светать стало через щелку – автобус останавливается, открывают нас, я Воеводу за шиворот и в кусты. Отсиделись, значит, пошли чипсов купить. А на вокзале «Орёл» написано...
Петька широко зевнул, и слова во рту потяжелели, замедлились:
– Решили, значит, на поезде до Рязани… На третью полку за матрасы залегли…
– А в Ростов-то как попали? – выплыл из дремы Витька.
– Так поезд не в ту сторону шел…
– Врешь ты всё… – пробормотал Витька, засыпая. – Врешь всё…
Петька не спорил. Он без оглядки спал.


Наутро Петька напросился с Витькой прокатиться в желтом автобусе.
– Что, Вжинжиков, опять в кругосветку? – засмеялась молодая Витькина училка, обнаружив в салоне лишнего пассажира.
– Я по делу, – буркнул Петька, отвернувшись к окну.
– Мать-то знает? – не отставала та.
– Он со мной, – важно заступился Витька.
Автобус тронулся. Самодуровские на дорогу внимания не обращали: за год уже насмотрелись. А Петька так и прилип носом к мутному стеклу. За окном в сизых сумерках плыли незнакомые поля, вырастали сельхозпостройки, похожие на брошенные космические корабли, дымились в кустах болотистые темные речки.


Жинжиков.3. Продолжение следует...

В Мымрино братья расстались. Витька отправился учиться, а Петька – болтаться по улицам. За два часа он вдоль и поперек обошел весь райцентр, заглянул во все подворотни, облазил все закоулки, повздорил с двумя большими псами у магазина и даже поглазел на Мымрино с высокой колокольни, куда его пустил бородатый дядька в платье.
– Ты поп? – спросил Жинжиков, спустившись.
– Я дьяк, – дядька со связкой ключей ждал его внизу.
– А это кто? – Петька ткнул пальцем в другого бородатого, нарисованного над дверью.
– Апостол Павел.
– А вон тот?
– Апостол Петр.
– Я тоже Петр!
– Молодец.
– А ты – Павел?
– Я дьяк.
Петька заскучал. Попинал желтые листья, насыпавшиеся со старого клена. Дядька запер дверь, спрятал ключи в карман длинной куртки и выжидательно вздохнул.
– А чё они делали? – Петька тянул время: до конца Витькиных уроков оставалась еще целая вечность.
– Ну, ездили везде, народ крестили…
– И в Африке были?
Дьяк равнодушно пожал плечами:
– Наверно.

Погуляв еще немного, Петька зашел на почту, взял бланк, ручку, замотанную пластырем, уселся в уголке и написал:
«Дорогой мой сын Петр! Пишу тебе прямо из Африки. Тут тепло и баобабы. Они даже выше колокольни. Приезжай! И Витьку возьми, хоть он над тобой и смеется. Сядем все три на моего верного слона Махаона и поскачем кормить диких страусов. Твой отец Жинжиков»

Витька Коромыслов стоял в глубокой луже у школьного забора и наблюдал, как грязная вода вздыхает вровень с кромкой его резиновых сапог.
– Пару влепили. Батя выдерет, – мрачно сообщил он и сморщился. – Домой неохота.
– Давай не поедем! – обрадовался Петька.
– Щас, – устало отмахнулся Витька, будто был старше Петьки не на три месяца, а на целый год. – И куда мы денемся? В Ростов, чё ли, удерем?
– Зачем в Ростов? – не обиделся Петька. – Я там уже был, – и, напустив на себя равнодушный вид, добавил: – А нас с тобой тут… в Африку приглашают…
– Чего?
– Папка письмо прислал. В Африку зовет. И тебя, между прочим, тоже.
– Достал ты, Жинжиков! – разозлился вдруг Витька. – На нарах твой батя, а не в Африке!
– Сам ты! – захлебнулся Петька. – Коромысло! Самодурок! Сидорова коза!
– Это почему это я коза?! – дернулся Витька и щедро зачерпнул сапогом воды.
– Потому что тебя выдерут! – мстительно выкрикнул Петька и зашагал прочь от лужи. – А я в Африку поеду!

Re: Жинжиков.3. Продолжение следует...

Ой, спасибо! Как хорошо! И столько чудесных слов! Только "подбрюшье" - не очень. Петька такой анатомии еще не знает.

Витька остался один посреди кривобокой Мымринской улочки. Голова его кружилась от противоположных мыслей. Но он не успел выбрать из них какую-нибудь одну. Взревел мотор, и Витька, не помня себя, сиганул на подножку. За спиной захлопнулась дверь.
«Мамочки, чё я наделал?! – испугался Витька. – Ладно, сойду на следующей. И этого чудика заберу. Тоже мне, Африка!»
Но от переживаний Витька тут же заснул, прислонившись к запасной шине. Петька, не отрываясь, смотрел в окно. Со ступенек, где они прятались, были видны только вершины деревьев, но и это приводило его в восторг.

Когда стемнело, они были уже в Рязани.
– Ну, и чё теперь делать? – заныл Витька, оказавшись на незнакомой площади, продуваемой всеми ветрами. – На улице ночевать, чё ли?
– Эх ты, чёкало! Увязалось на мою голову! – отмахнулся Петька, жадно озираясь вокруг. – Иди домой!
– Какое домой, Жинжиков?! – взвыл Витька. – Куда ты меня затащил? Говорила мамка не водиться с тобой! Сидел бы сейчас дома, в тепле, у телика, котлету б жевал с картошечкой…
– Бабки есть? – перебил Петька.
– Ну, – неохотно признался Витька. – Батя сотню дал на завтраки.

Купив два гигантских пакета с чипсами, они отправились на вокзал. Витька хмуро жевал, сидя в неудобном жестком кресле, а Жинжиков, запрокинув голову, с упоением изучал расписание поездов дальнего следования. И поминутно бегал к огромной карте, висевшей на противоположной стене.
– Нашел! Нашел! – затряс он задремавшего Витьку. – Поезд до Бреста! Через полчаса! Бежим, надо разведать!
Витька приоткрыл один глаз, осоловело огляделся и подскочил. Вспомнив, где они находятся, он чуть не разревелся от жалости к себе. Но Петька уже тащил его к стеклянным дверям вокзала, за которыми угрожающе плескалась ночь.
– Ненавижу тебя, Вжинжиков, – огрызнулся Витька себе под нос.
Ругаться громко он не стал, боясь, что Петька его бросит. Это было бы еще хуже, чем какой-то Брест, о котором без умолку трещал «Вжинжиков».

Жинжиков-6. Дальше-больше...

Никто из пассажиров поезда «Москва-Брест» не выходил в Рязани. Сонные проводники, не опуская ступенек, курили и зябко позевывали в глубине тамбуров. Витька уже облегченно вздохнул, как Жинжиков метнулся к последнему вагону.
Витька неохотно потрусил следом, спотыкаясь на насыпи и проклиная неугомонного братца. Поезд лениво тронулся. Поплыли, смутно поблескивая, колеса.
– Руку! Прыгай! – закричал откуда-то сверху голос Жинжикова.
Не успев опомниться, Витька протянул руку в темноту, схватился за что-то и взлетел на выступ, которым сцепляются вагоны. Поезд набирал ход. Витьке стало по-настоящему страшно. Холодный поручень, казалось, ожил и норовил вывернуться из мокрых ладоней. Витька вжался дрожащими коленками в качающийся вагон и зажмурился. Ночь с ревом неслась назад, в Рязань.
– Расшибемся! – заскулил Витька.
Ответа не было. Испугавшись еще сильнее, Витька открыл глаза и осторожно повернул голову. Петька стоял на соседнем выступе, подставляя оглушительному ветру самозабвенно счастливое лицо.
– Ненавижу тебя, Вжинжиков! – отчаянно прошептал Витька и заплакал.

На рассвете поезд притормозил у безымянного разъезда. Братья, не сговариваясь, расцепили сведенные пальцы, спрыгнули и скатились по насыпи в утренний туман. Через минуту перед ними возникло поваленное дерево. Петька улегся на него и мигом засопел. Витька угрюмо обошел бревно, попытался пристроиться рядом, плюнул, сел на край, намереваясь чуть-чуть отдохнуть и двинуться обратно. Но незаметно привалился к брату и провалился в сон.
Проснулись они поздно. Недолгое осеннее солнце уже опустилось за кромку золотого березового леса, на опушке которого лежало их бревно. Чуть поодаль обнаружилась будка стрелочника. На крыльце, выкрашенном багровой краской, топтались две рыжие куры, празднично вспыхивая в лучах заката. Из-под выцветшего шлагбаума уходила в жухлые поля щербатая щебеночная дорога.
– Сейчас бы чипсов съел. Пакетов пять, – мечтательно потянулся Жинжиков. – Или хотя бы супу.
Витька, решивший больше не разговаривать с братом, лишь презрительно ухмыльнулся в ответ. Но Петька и глазом не моргнул, подтянул штаны и вприпрыжку побежал к избушке.
– Куда? – невольно окликнул Витька. – Вот шальной! Мало ли, что там за люди.
Но Петька только рукой махнул. Витька чертыхнулся и поплелся следом. Куры бросились врассыпную.

Re: Жинжиков-6. Дальше-больше...

Жуть, как интересно! Жду продолжения.

– Хм, про Африку. Пожалуй, – лысый уткнулся в книжицу и зашелестел страницами.
Шуршал он долго. Витька успел проглотить свой огурец. Петька поковырял в носу и вытащил оттуда нечто, целиком завладевшее его вниманием. Старая муха вяло торкалась в стекло.
– Глас Господа потрясает пустыню; потрясает Господь пустыню Кадес, – неожиданно загрохотал стрелочник, и с потолочной балки посыпалась труха; Петька подпрыгнул, Витька, на всякий случай, бросился к дверям.
– Понятно? – спросил стрелочник своим обычным блеклым голосом.
– Не-а, – признался простодушный Жинжиков, и Витька подумал, что сейчас им не поздоровится.
– Мне тоже много чего непонятно, – согласился лысый и потянулся к электрической плитке, на которой дремал заслуженный черный чайник. – Вот это, например, что такое: выну очи мои ко Господу? Глаза, что ли, вырвать? Жуть какая!
Чай они пили, передавая по кругу большую алюминиевую кружку. Стрелочник замолчал и глядел сквозь них.

Вечером он долго курил на насыпи, карауля запаздывавший скорый поезд, а братья сидели на крыльце и смотрели в густую осеннюю тьму.
– А я вот считаю, что никакого Бога нет, – неожиданно изрек Витька.
У Петьки не было своего мнения на этот счет, только привычка – ни в чем не соглашаться с братом. Поэтому он шмыгнул носом и авторитетно заявил:
– Нет, есть!
– Тогда пусть ночью упадет это дерево! – Витька пнул росший у самого крыльца толстенный вяз.
Петька расстроился. Он понимал, что вяз не упадет, а так глупо проспорить Витьке ему ни за что не хотелось. Он проскользнул в сени, наступил в потемках на спящую курицу, уронил ковшик. Избушка наполнилась звуками погрома. Петька на ощупь искал пилу, чтобы ночью самому свалить злополучный вяз. Пилы не было, нашелся только ржавый перочинный ножик.
«Ладно, попробую», – подумал Петька, опуская ножик в карман.

Вернулся, проводив поезд, стрелочник. Уложил Петьку с Витькой на узком топчане. А сам, сгорбившись, сел под лампу. Спать в избушке больше было негде, и он приготовился всю ночь читать.
Иногда Петьку будила мысль о дереве, он открывал глаза и видел лысый череп, качавшийся в такт неведомым странным строкам.
«Угомонится, и пойду пилить», – решал Петька и проваливался обратно.
Ему снилось, что он бежит по родному Сапожку, вязнет в липкой грязи, мамка и Миска уже почти настигли его. И тут он взмахивает руками и взлетает. Летит сначала низко, над огородами, и Филька Воеводин пытается поймать его огромным сачком. Но Петька ловко щелкает Воеводу по лбу и взмывает в облака. А за облаками – Африка…


– Эй, Африка, вставай, сейчас Василиска придет, – тряс его за плечо лысый; рядом ошалело моргал взъерошенный Витька.
Стрелочник спустил полусонных мальчишек с крыльца, вывел на тропинку и слегка подтолкнул в спины. Братья послушно засеменили прочь. Серый туман вставал поперек горла, лип к волосам, к ресницам, мешая открыть глаза. Рядом ухала и волновалась невидимая птица. Лес вздыхал, ворочался, шелестел, зевал.
– Видел, Витька? – прорезался вдруг в тишине веселый голос. – Вяз-то упал! Прямо на рельсы! Или ты не заметил ничего, тетеря?
– Врешь ты все, Жинжиков, – с бесконечной взрослой усталостью отозвался Витька и потуже затянул капюшон.

За деревьями взошло солнце. Туман расступился, и в лесу стало просторнее. Витька сурово топал по тропинке. Он твердо решил, что приключений с него хватит: надо добраться до станции, купить билет и вернуться домой.
«А Жинжиков пусть катится, куда хочет! Я ему не сторож, – мрачно думал он. – Эх, и выдерет же меня батя! А все из-за этого… баобаба! Не буду больше с ним водиться! Лучше телик смотреть!»
Жинжиков лазил по бурелому, наваленному вокруг тропинки, трещал сучьями, сражался с зарослями, ойкал и визжал, когда за шиворот стекала ледяная роса. Витька старался не обращать на него внимания, но это было невозможно.
– Гляди! Гляди! – то и дело орал Жинжиков с таким восторгом, будто видел все в первый раз. – Дятел! Ящерица! Улитка! Изумруд! Изумруд!
Петька рухнул на колени, приложил голову к земле и восхищенно замер.
– Какой еще изумруд? – недовольно остановился Витька.
У корней огромной сосны рос мох. Капли, продетые в его нежно-зеленые пружинки, сверкали в лучах низкого солнца, как крошечные драгоценные камни.
– Это вода, Жинжиков. Обыкновенная вода, – покровительственно вздохнул Витька и пошел дальше.
– Какой же ты скучный! – крикнул Петька ему вслед.
– Я не скучный, я взрослый, – не оборачиваясь, поправил Витька.
– Взрослый? Ну и дурак!

Re: Жинжиков-9

Не может быть, чтобы это было все.

Некоторое время они шли молча. Витька дулся на дурака. Петька же расстроился, нащупав в кармане перочинный ножик: взял-то на время, а унес, получается, навсегда. Он шагал и напряженно придумывал, как вернуть вещь хозяину, и дойдет ли посылка, если на ней написать: «десять километров от станции такой-то, будка с курами, лысому стрелочнику лично в руки».
«На обратном пути отдам!» – решил, наконец, Петька и запрыгал по тропинке.

На станции Жинжиков с разочарованием узнал, что ни один скорый поезд тут не останавливается.
– Ладно, придется на электричках, – он не умел унывать дольше минуты. – Так даже интереснее.
– Я поеду в Рязань, – торжественно объявил Витька.
– Зачем? – изумился Петька. – Мы же только что оттуда!
– Домой, – ответил Витька и отвернулся, показывая, что не намерен это обсуждать.
Но Жинжиков не понимал намеков. Он подскочил с другой стороны и затараторил:
– Да ты сдурел? Чего там делать?
– Обедать, ужинать, телик смотреть, – Витька важно загибал пальцы. – Еще завтракать, конечно. Ну, и в школу тоже придется ходить.
– Скукотища! – Петька скривил такую рожу, будто лизнул дегтярного мыла. – А в Африке в пустыне живут сфинксы! Это львы с человеческой головой! И с крыльями! Если приручить сфинкса, то можно на нем улететь далеко-далеко, даже на другие планеты!
– Не хочу я на другие планеты, – перебил Витька. – Я домой хочу. Да и не доедешь ты на электричках до своей Африки.
– Доеду! Спорим, доеду!
– Даже спорить про такие глупости не буду!
Братья насупились и разошлись по разным углам зала ожидания. Витька сходил в буфет и купил на все оставшиеся деньги восемь пирожков с мясом. До дома он решил добираться зайцем.
Объявили электричку на Рязань. Жуя, он вышел на платформу. Смеркалось, и в ярко освещенном окне вокзала был хорошо виден Петька, упорно глазевший в расписание. Витьке вдруг стало жалко брата: как он останется сейчас один на чужом полустанке, голодный, без денег, на ночь глядя. В пакете оставался последний пирожок.
– На поешь, – хмуро сказал Витька, подходя к расписанию.
– Во спасибо! Ты настоящий друг! – просиял Петька и, разломив пирожок, протянул половину брату.
– Не надо, – застыдился Витька.
– Ну, уж нет! Всё по-честному!
Раздался протяжный гудок. Братья обернулись. От платформы уходила рязанская электричка.
– А моя через десять минут, – задумчиво сказал Жинжиков. – Тоже последняя.
Витька растерянно огляделся. На деревянных сиденьях спал кто-то, скрытый кучей тряпья. На полу под ним, по-кошачьи свернувшись клубком, дрожала желтая дворняга с печальной мордой. В буфете ссорились пьяные: кричали, гремели стульями и двигали столы, будто собирались строить баррикады.
– Я с тобой! – струсил Витька и, спохватившись, добавил: – Не могу же я тебя бросить.

Электричка была почти пустой. Братья растянулись на жестких скамейках и мгновенно заснули. Петька слышал сквозь сон, как механический голос считает вслух километры: 91-й, 93-й, 95-й… Ему казалось, это сфинкс прилетел из пустыни и расхаживает по вагону на мягких лапах. Петька силился открыть глаза, чтобы посмотреть на сфинкса, но никак не мог. Приходил папка, говорил что-то важное, тряс за плечо, будил, а Петька все не просыпался, хотя и очень хотел.
Вдруг папка так больно дернул его за руку, что Петька закричал и вскочил. Над ним нависал толстый милиционер с блестящей от пота физиономией и тусклой кокардой. Витька изо всех сил хлопал глазами на соседней скамье, будто пытался сморгнуть то, что видел.
– Приплыли, лебеди! – гаркнул мент. – Марш в отделение!
– Мы же ни в чем не провинились, – заспорил Жинжиков.
– Поговори еще! Прокурор разберется, на сколько лет ты не провинился!
Они вышли из электрички и побрели вдоль нее к светившемуся далеко в темноте зданию вокзала. Мент шел сзади, отдуваясь и тяжело хрустя галькой. Под фонарем он остановился прикурить. В ту же секунду Жинжиков схватил Витьку за руку и шмыгнул под поезд. Мент уронил сигарету, выругался и полез по ступенькам в тамбур: он был слишком толст, чтобы протиснуться под вагоном.
К тому времени, как он спустился с той стороны состава, мальчишки уже пронырнули под пятью товарняками, стоявшими на соседних путях. Толстяк чертыхнулся, поводил фонариком по ближайшим цистернам, плюнул и пошел восвояси.
Остаток ночи они провели в пустом товарном вагоне, где было так холодно, что даже Петьке снилась не Африка, а вечная мерзлота. Она была одета в отрепья, из которых выглядывало синеватое тело, и тянула к Петьке костлявые пальцы, покрытые тонким льдом.

Наутро Жинжиков решил, что пора составить план действий. Голодать и мерзнуть ему надоело. Во-первых, надо было скорее удрать со станции, где ошивался опасный мент. Во-вторых, заработать на чипсы. Хотя он уже был согласен даже на манную кашу, если бы кто-нибудь предложил. И, в-третьих, следовало достать одеяло.
Витька оцепенело поплелся за Жинжиковым. У него не было сил спорить или изобретать что-то свое. В электричке он равнодушно откинулся на спинку и закрыл глаза, предоставив брату и думать, и действовать.
Очнулся Витька от странного впечатления: Петька пел. Звонко, весело, не попадая, как всегда, ни в одну ноту. Слова в песне были настолько бредовые, что Витьке показалось, будто он продолжает спать. Петька пел:
«Мы едем-едем-едем
В далекие края!
Подайте нам на чипсы,
Товарищи-друзья.
Из Африки далекой
Мы сфинкса привезем
И вас на нем прокатим,
И песенку споем!»
Петькин голос удалялся. Витька открыл глаза и увидел брата, который шел по вагону, слегка приседая и выкидывая в стороны ноги. При этом он не переставал на разные лады повторять свою чушь про сфинкса и чипсы. Люди вокруг посмеивались, качали головами и сыпали в Петькину кепку мелочь.
– Ишь, попрыгун! – умилялась на соседней скамейке тетка с кирпичным лицом.
– Поди папаше на пузырь клянчит, – строго возражал дачник, сжимавший коленями черенок лопаты.
– А поет-то, – заливалась толстая девушка в миниюбке, – хуже, чем пьяный Калязин!
– Скажешь, Нютка! – откликался беззубый парень в татуировках. – Наш Калязя рядом с этим шибздиком просто Кобзон!
Витька сидел ни жив ни мертв. Ему казалось, каждое движение выдает в нем Петькиного брата. И все догадываются об этом и потешаются не только над Петькой, но и над ним. Ему было страшно стыдно.
Петька доплясал до конца вагона, отвесил залихватский поклон и, прижав к груди сыто звякнувшую кепку, удалился в тамбур. Витька встал и хмуро двинулся следом.
– Ой, еще один! – прыснула толстуха. – А ты нам ничего не споешь?
– Я не с ним, – буркнул Витька. – Я сам по себе.

– Ты чего позоришь меня? – зашипел Витька, нагнав брата.
Петька сидел на корточках в тамбуре и считал мелочь. Он поднял сияющее чумазое лицо и восхищенно произнес:
– Сорок восемь тридцать! Живем!

– Ты не мог хотя бы песню приличную спеть? – выговаривал Витька брату в станционном буфете, жадно глотая остывший рыбный суп: Петька хотел ухнуть всю добычу на чипсы, но Витька настоял на «нормальной еде».
– Да я не знаю ни одной, – оправдывался Петька с набитым ртом. – У нас в хате радио давным-давно отрубили. Я еще в первый класс ходил.
– А в школе вас, чего, не учат? – снисходительно удивился Витька.
– Не-а, – Петька принялся вылизывать тарелку. – У нас музыкантши-то нет. Только на 9 мая Миска нас к бабе Пане-ветеранке гоняет – концерты давать. А баба Паня глухая, как пень! Зачем я ей буду песни учить? Встану, рот поразеваю, она и довольна: конфеты в карман сыпет. А конфеты-то – не раскусишь, видать, трофейные.
– А я вот много песен знаю, – похвастался Витька. – Я по телику эстраду каждый день смотрю.
– Так давай ты петь будешь! – обрадовался Петька.
– Вот еще! – оскорбился Витька. – Что я – дурак? Перед людьми кривляться?!
– А чего такого? – не понял Петька. – Есть-то охота.

Остаток дня в электричке Витька учил брата популярным мелодиям. Петька представлялся, безбожно фальшивил и все время норовил наврать что-нибудь свое.
– Зайка моя, я твой заяц, – начинал Витька.
– Китайка моя, я твой китаец! – отзывался Петька и растягивал пальцами глаза.
– Да ты что, запомнить не можешь? – злился Витька. – Двоечник!
– Так же веселее! – беззаботно хохотал Жинжиков, прыгая по тамбуру. – Я твой кит, я плыву в океане! Ты прилетай ко мне в аэроплане!
– Нет! Там нет таких слов! – топал ногами Витька.

Ближе к вечеру они разругались в пух и прах. Петька убежал петь свои неправильные песни, а Витька обиженно уселся на заплеванный семечками пол и надул губы. Темнело. В щель между дверями задувал холодный ветер. От мысли о грядущей ночевке ему опять мучительно захотелось домой. Конечно, батя выдерет, и в школу ходить придется, зато еды вдоволь, и спать тепло.
Тут Витька с ужасом понял, что уже не представляет себе, где находится, и сам никогда в жизни не найдет дорогу обратно. Весь маршрут, с пересадками, узловыми станциями и направлениями держал в голове Жинжиков. А уговаривать его вернуться – было бесполезно.
«Да где же он?» – вдруг спохватился Витька и перепугался, что Петька сбежал.
Он вскочил и быстро пошел по вагонам. Электричка была почти пустой. Кое-где дремали припозднившиеся пассажиры, чей вид не внушал доверия. В голове состава шумно гуляла большая компания. Осторожный Витька туда соваться не стал.
В темном тамбуре он прижался к стеклу и, глядя на островерхие елки, заревел.
– Так и знал, что он меня бросит, – твердил Витька, больно стукаясь лбом в свое отражение. – Так и знал…

А сразу все нельзя? Скучно останавливаться.

Уже нет!
Извините, эти затрёпанные выпуски журнала почтальон носит только каждый день по три листочка. Ему их так тайно доставляют.
Из Цюриха:)

На следующей остановке компания вывалилась наружу, и до него долетели обрывки гогота и свиста. Облегченно вздохнув (пьяных он не любил и боялся), Витька заглянул в вагон – удостовериться, все ли вышли.
На ободранном желтом сиденье, глупо раскинув руки, лежал Петька. Было в его позе что-то такое, отчего Витька сразу понял, что брат не просто спит. Он подбежал и остановился, не решаясь дотронуться. Вокруг валялись пустые бутылки, окурки и пластиковые стаканчики.
– Жинжиков, – тихо сказал Витька и задохнулся. – Жинжиков, ты чего?
Он присел, чтобы послушать, бьется ли у Петьки сердце, но ничего не понял, так как его собственное колотилось на весь вагон. Электричка выла и содрогалась, будто кто-то догонял ее по рельсам и яростно бил.
– Жинжиков! – заорал Витька, что есть мочи, и затряс брата. – Прекрати!
Петька вдруг замычал, нагнулся вперед, и его вырвало. Витька отскочил в сторону и только хотел разозлиться, как вдруг его охватила такая буйная радость, что он запрыгал вокруг скрюченного Петьки и завопил:
– Не бросил! Не бросил! Не помер! Не помер!

Ни двигаться, ни говорить Жинжиков не мог. На конечной Витька перекинул через плечо его ватную руку, поднатужился и поволок, пугливо озираясь, нет ли поблизости ментов. Жинжиков скоморошьи перебирал ногами, спотыкался и тревожно спрашивал:
– Африка?
– Африка-Африка, – кряхтел Витька. – Чё же еще.
Они сползли с насыпи (приближаться к вокзалу Витька опасался) и через несколько шагов уперлись в нежилое строение, вроде сарая. Витька прислонил Петьку к стене, нащупал дверь и толкнул, она медленно отворилась. Сарай был набит некрупными камнями, но у Витьки не было сил разбираться что к чему. Он втащил брата внутрь, закрыл дверь и повалился на бок.

Проснулся Витька от монотонного бормотания и бумажного шелеста. В щели брезжило серое утро. Рядом сидел черт и слюнявил мятые купюры.
– Мама! – пискнул Витька.
– Какая я тебе мама! – отозвался черт голосом Жинжикова. – Пойдем пировать! Я вчера три сотни срубил!
– Петька? – недоверчиво окликнул Витька. – А чего у тебя рожа черная?
– На себя погляди! – хохотнул Жинжиков. – Всю ночь на шахте дрыхли!
Витька сел, озираясь. Горы угля уходили под потолок сарая. В углу стояли вразнобой лопаты.
– А-а, – зевнул он. – Понятно. Чё с тобой было-то вчера?
– Напоили, – помрачнел Жинжиков.
– Да ты чё!
– Копчё! – заволновался Петька. – Усадили и стакан в нос. Хотел встать – держат. Лучше б, говорю, вы мне еды дали. А у них нет ничего, только водка. Тут один мне сотню сует. На, мол, закусь потом купишь. Я взял. Ну, и выпил. Чтоб по-честному. Остальные тоже стали бумажки совать. Я пару раз хлебнул и отрубился. Просыпаюсь – уголь кругом. Рядом ты храпишь, а в кармане – три сотни.
– Я не храплю! – вскинулся Витька.
– А то! – на черном лице Жинжикова вспыхнули белые зубы. – Как мопед без глушителя!

Отмывшись ледяной водой из колонки, они отправились за едой. Магазин находился тут же, на привокзальной площади, однако по дороге Жинжиков умудрился несколько раз поставить их обед под угрозу. Витька едва успел оттащить брата от игровых автоматов, земля вокруг которых была плотно утоптана и густо усыпана шелухой от семечек и окурками.
Стоило им миновать опасное место, Петька уже прилип к фонарному столбу, где висела пыльная афиша цирка-шапито.
– За прошлый год, балда! – Витька сердито подтолкнул его к магазину.
Под розовой вывеской «ПРОДУКТЫ», аккуратно опустив ноги в канаву, полную оберток от мороженого, сидел высокий человек в форме железнодорожника. Синяя куртка его была вся в засохшей грязи, карманы брюк вывернуты наизнанку, в черные волосы набилась осенняя труха. Мужчина держался за голову и громко стонал.
Витька не успел перехватить Жинжикова.
– Эй, ты чего? – присев на корточки, Петька потряс высокого за квадратную коленку.
Тот перестал стонать и замер, косясь на мальчишек страждущим карим глазом.
– Тебя с поезда, что ли, выгнали? – продолжал допытываться Петька.
– Нет еще, – с трудом ответил человек. – А может, да. Ляд его знает, – и снова застонал.
– Так чего ж ноешь?
– Анжелика, – выдавил из себя высокий и отчаянно замолчал.
– Жинжиков, пойдем, а? – Витька дернул брата за шиворот. – Охота тебе ввязываться во все подряд!
– Может, ему деньги нужны? – задумчиво пробормотал Петька.
Железнодорожник замотал головой, и с волос его посыпалась солома.
– Карман жгут? – зашипел Витька, вспомнив, как мамка ругала батю в день зарплаты. – Неймется сбагрить? Отдай мне! Целее будут!

В магазине они опять поругались из-за чипсов, и Витька, наконец, отнял у брата всю выручку.
– Чьи это вы будете? – сощурилась на них продавщица, похожая на снежную бабу, слепленную дошкольниками.
– Свои, – солидно ответил Витька, пряча за пазуху вареную колбасу.
– Безобразовские что ли?
– Сказал бы я, кто тут таковский, – прошептал Витька, еще не решавшийся вслух спорить со взрослыми, и сунул в карман плавленый сырок. – И чипсов дайте. Так уж и быть.

Когда они вышли из магазина, в канаве уже никого не было. Петька покрутил головой и увидел в конце улицы сутулую фигуру в синей форме. Склоняясь почти до самой земли, железнодорожник послушно плелся за девчонкой в веселой желтой куртке. Два белобрысых хвостика торчали у нее из макушки, как антенны.
– Чё рот разинул? Втюрился? – прыснул Витька и ловко увернулся от Петькиного кулака.
Они уселись под одинокой стеной разрушенного или недоделанного строения, возвышавшейся над жухлыми лопухами на задах станции. Витька жевал степенно и вдумчиво, а Петька с набитым ртом вертелся и озирался по сторонам. Ничего примечательного вокруг не было, только на сером кирпиче прямо у них над головами едва виднелась робкая карандашная надпись:
«Яковлев! Тебя любит девачка из «Б» класса!»