?

Log in

No account? Create an account

КУРЬЁН БУЛИНЫЙ

публичный дневник Маргоши

Previous Entry Share Next Entry
Наш день рождения
buroba


И был еще один очень хороший день — 28 июля. И приезжали тогда в это самое Быково все наши родственники и друзья. И вот, проснувшись утром от ощущения неслыханного праздника, мы с Розкой начинали ждать, когда нас заберут ко взрослым. Но никто не торопился нас забирать, и мы плелись на гнусную прогулку и, давясь, ели ненужный обед, и нас даже заталкивали на дневной сон.
И тогда нам казалось, что мы все придумали и уже ничего не будет, и мы лежали и тихо рыдали в подушки.
Но когда наши мокрые ресницы начинали горестно смыкаться , в спальню открывалась дверь и приходила наша мама, нарядная и праздничная. Она вынимала нас из заплаканных кроваток и уводила в прекрасный мир взрослых. Мы выходили из спальни очень тихо, чтобы никто не проснулся и не потревожил нашего тайного счастья. Оно было только нашим и ничьим больше.

Проглотив последний кусок, Жинжиков унесся смотреть расписание, а Витька лениво растянулся на припеке, зевнул во всю пасть и в этот миг тоже увидел признание про Яковлева.
«Наверно, та писала, хвостатая», – неожиданно загрустил он.
Жинжиков вернулся с вокзала с ворохом новостей: электрички дальше не ходят, зато завтра здесь остановится скорый поезд, а человек в канаве – машинист Негода, у которого месяц назад сбежала жена Анжелика. Девчонку в желтой куртке зовут Люська, это его дочка от первой жены, тоже сбежавшей, только давно.
– Точно втюрился! – ехидно заметил Витька. – Уже и про семейство разузнал!
– Да я чё, – растерялся Петька. – Про поезда спросил, а мне кассирша – видал, говорит, Негода у нас как задымил? Вчера едва штаны не пропил...
– Зря стараешься, – перебил Витька. – Люська твоя все равно Яковлева любит.
– Ты-то откуда знаешь?
– А вот знаю!

Дорогу им перебежала меченная чернилами белая курица. Она вытягивала шею параллельно земле и крутила бедрами, как пловец кролем. Жинжиков подобрал валявшуюся в траве битую антоновку, обтер рукавом и в мгновение ока сгрыз. Мимо них, надсадно скрипя спицами, проехала на велосипеде грузная женщина в резиновых сапогах и махровом полотенце, намотанном на голову, как чалма.
Кривая улочка, по которой они шли, была неуловимо похожа на райцентр Мымрино, и даже чужие собаки, скалившие зубы из-под заборов, казались знакомыми и своими. Витьке опять захотелось домой, но уже не так сильно, как раньше, он даже удивился. Жинжиков уплетал яблоки, и, казалось, думать забыл про родной Сапожок.

Тем временем, о пропаже двух деревенских школьников узнало областное телевидение. Из Рязани в Сапожок прикатил зеленый микроавтобус с оператором Мишаней и корреспонденткой Альбиной внутри.
Пока Альбина на высоких каблуках ковыляла по торосам грязи к местной школе, Мишаня, присев на березовый чурбан, снимал солнце, поэтично светившее сквозь рябиновые кисти.
– Жинжиков? – Миска оторвалась от классного журнала и глянула поверх очков на городскую журналистку. – Эк вы угваздались, из Рязани пешком идете? А Жинжиков-то, наверное, в Африку подался. Он у нас – того, пассионарий. Пусть только попробует вернуться! Я его все прогулы отработать заставлю! Так и напишите в своей газете, пусть знает, если еще читать не разучился.
– Мы с телевидения, – надменно поправила Альбина. – Где у вас тут можно обувь помыть?
– А зачем? Все равно опять вымажетесь, – фыркнула Миска и почувствовала свое превосходство.
– Снимаем? – равнодушно поинтересовался Мишаня, заглядывая в класс и кивая то ли на Миску, то ли на кадку с фикусом.
– Ну, сделай пару кадров, – зевнула Альбина. – Я пока пойду к директору.
– Ага, поди, поищи, грязнуля, – прошипела Миска ей в спину. – Директор-то тоже я!
– Вы? – лениво удивился Мишаня, переводя камеру с кадки на Миску.
– Я, Мискина Алевтина Анисимовна – директор школы, учитель всех классов, сторож и истопник, – кокетливо отрекомендовалась Миска. – Я тут вообще одна работаю.
– Вот как, – промямлил Мишаня, выключая камеру. – Очень интересно.
Узнав, что из Рязани приехали «снимать кино про Петьку», в школу влетела расхристанная Петькина мамка. Влетела и заголосила с порога, будто сын мог ее услышать:
– Цыганское отродье! Лишь бы шлёндать! Лишь бы балбесничать! Весь в папашу!
– Так, а отец у него где? – спросила подоспевшая Альбина, изо всех сил подмигивая Мишане, чтобы тот снимал.
Но Мишаня стоял спиной и увековечивал битву петуха и пегой кошки Авоськи.
– Где?! – Петькина мамка всплеснула руками и буйно захохотала. – Я бы тоже хотела знать – где? Где его черти носят одиннадцать лет?! А ведь обещал: вернусь, женюсь… – она скривила рот и заревела.
– Зинка, дура, не позорься! – высунулась из кабинета Миска.
Меж тем у школьной двери собралась вся деревня Сапожок.
– Он меня прошлый год в Ростов сманил! – выкрикивал толстый Филька Воеводин.
– Я расскажу! Я всё знаю! – тараторила многодетная мать Щербинина, укачивая последнего, десятого по счету, младенца. – Его папаша за Хватовым оврагом землю рыл. Сказались археологами. А я так думаю – клад искали! Бороды отрастили для конспирации. Откопали – и поминай, как звали. В Америку, поди, удрал!

– Скажи им там, родима, чтоб довольствие подняли! – митинговала глухая ветеранка баба Паня. – Уже крапиву едим!
– Какую бороду? – кипела зареванная мамка. – Не ври, чего не знаешь! Это остальные с бородой были, а мой – молоденький, гладенький, песни пел, звезды показывал. Лебедь, Лира, Кассиопея… Чтоб ему пусто было, гастроному паршивому!
– Ладно, сворачиваемся! – поморщилась Альбина. – Всё понятно!
Деревня Сапожок, взбудораженная приездом телевизионщиков, еще долго толпилась у школы, обсуждая обоих Жинжиковых, старшего и младшего. За околицей, красиво облокотившись на кривую изгородь, Альбина рапортовала в камеру:
– Проблема отсутствия системы дополнительного образования на селе стоит особенно остро…
Мишаня зевал, чесал затылок и гадал, успеет ли снять спящую на завалинке козу, или она проснется, пока Альбина толкает речь.

В крохотном сквере, у ног облезлого Ленина, братья держали совет. Разговор буксовал на месте.
– Надо сесть в поезд и вернуться в Рязань, – утверждал Витька.
– Надо сесть в поезд и ехать дальше, – перечил Петька.
Рядом в осенней траве валялась на боку пластмассовая машинка. Витьке ужасно хотелось подобрать ее, но он изо всех сил старался не интересоваться всякими детскими глупостями. А Жинжиков так увлекся очередными враками про Африку, что ничего вокруг не замечал, даже игрушку.
Вдруг парк огласился могучим ревом. Из боковой аллеи выкатилась коляска. Сидевший в ней младенец разевал рот, тужился и вопил так, что закладывало уши.
Казалось, коляска едет сама по себе. Но вдруг из-за нее вышмыгнула та самая девчонка в желтой куртке. Она быстро обшарила куст и снова юркнула за коляску, только хвосты остались торчать.
«Да она малявка!» – обрадовался Витька.
– Люська! – заорал Жинжиков. – Машинка тут!
Коляска набрала скорость и на всех парах подлетела к памятнику.
– Держи свой драндулет! – Люська обтерла колеса и сунула машинку младенцу. Тот мгновенно повеселел. – Всю голову мне провопил, кондрашка!
Люська перевела дух и сверкнула глазами на братьев.
– А вы кто такие? Я вас не знаю.
– Еще бы! Мы – путешественники! – гордо ответил Жинжиков, а Витька нахохлился и засопел: бойкий тон малявки ему совсем не нравился.
– Путешественники! – фыркнула Люська. – До соседского забора!
– Неправда! – взвился Жинжиков. – Мы в Африку едем!
– Ну да! Из Безобразова в кино пришлепали и завирают!
– Сама оттудова, – буркнул Витька, но его реплику никто не заметил: Петька с Люськой закричали каждый о своем, младенец швырнул машинку в траву и радостно присоединился к общему воплю.
– Вот у нас в школу цыгане ходят, – сказала Люська, наоравшись, – так те хотя бы из Крыма. Да и то. Какие ж это путешественники – уже год на месте сидят. Дворец в полях отстроили.
– Цыгане? – заинтересовался Петька. – У меня папка – тоже цыган.
– Чё ты брешешь? – встрял Витька и тут же пожалел: малявка глянула на него с таким изумлением, будто только что заметила.
– Так меня мамка цыганским отродьем зовет, – пояснил Петька. – Значит, папка – цыган.
– Нет у них отцов, – Люська почему-то перешла на шепот. – Только барон.

– Барон! – потрясенно выдохнул Петька: в его голове пронесся фильм про мушкетеров, и он моментально вообразил папку верхом на слоне, но в кружевном воротнике и шляпе с перьями. – Мой папка – барон!
– Я тебе одну вещь расскажу, – придвинулась Люська. – А дальше сам решай, твой ли. У нас школу из-за бедности закрывали. И наша Наташа – ну, учительница – пошла к барону денег просить. Он же страшный богач, все пальцы в золоте. А он ей говорит: руку поцелуй, тогда дам!
Жинжиков старший скакал по пустыне уже без перьев и кружев.
– А она? – затаил дыхание младший.
– Что она дура? Плюнула в него и ушла!

Витька почувствовал себя лишним. Он тихонько слез с постамента и зашел за спину Ильичу. Оглянулся. Брат с малявкой даже не смотрели в его сторону. Ему стало ужасно грустно. Он поковырял опавшие листья, достал из кармана утаенный от Петьки сырок и мстительно съел.
– Как же вы без карты едете? – прилетел с ветром пронзительный Люськин голос.
«Спелись», – горько подумал Витька и с тяжелым сердцем принялся за второй сырок.
На макушке Ленина гарцевала взъерошенная ворона. Последние листья, потемневшие от непогоды, трепыхались на вершинах парковых лип. В голове у Витьки было нехорошо: мелькали одинаковые платформы, со свистом промахивали покосившиеся столбы, стонали и вытягивались вдоль шпал бесконечные рельсы.
«Когда же это кончится!» – тосковал он, а дорога, поселившаяся внутри, свивалась, изворачивалась и била хвостом, скаля зубы станций и полустанков, среди которых потерялась, проглотилась навек родная Самодуровка.
– Эй, кляксич! – неожиданно высунулась из-за памятника хвостатая. – Все сырки-то схомячил? Дуй сюда!
От смущения и возмущения Витька чуть не задохнулся. Ботинки, казалось, приросли к земле, пустили цепкие корни вглубь почвы. Шея окаменела, как у Ильича: Витька не мог повернуться. Голос ушел из горла, словно вода из дырявой канистры, а вместе с голосом пропали и слова, которыми можно было бы поставить на место зазнавшуюся малявку.
Когда в парке стало подозрительно тихо, Витька нерешительно пошевелил плечами, будто проверяя свою способность двигаться. За памятником не было никого, только валялась колесами вверх оставленная машинка, похожая на опрокинутого жука. В конце аллеи желтела противная куртка, и Жинжиков размахивал руками, как пугало. Витька изо всех сил пнул пластмассовый самосвал и поплелся вдогонку.

Через несколько кварталов они свернули во двор двухэтажного каменного дома. По грязно-розовым стенам расползались трещины в палец толщиной. Поперек двора тянулась веревка с хлопавшими на ветру простынями. Один ее конец был привязан к ржавому турнику, а второй – к сучковатому фонарному столбу, в котором еще угадывалось бывшее дерево.
– Квартира номер шесть! – крикнула у него над головой малявка.
Витька неохотно поднял голову. Из раскрытого окна уже высовывалась довольная физиономия Жинжикова:
– Давай живей! Тут картошка вареная!
– Пусть сначала за водой сходит, – донеслось из глубины, но Витька предпочел этого не услышать.
В темном коридоре он споткнулся о кучу обуви, боднул какую-то дверь.
– Не туда! – настиг его вездесущий голос. – Там Негода спит!
На кухне кипела работа. Люська стояла у плиты на табуретке и мешала дымящееся варево. Жинжиков, кривляясь, тер чугунную сковороду. Младенец на высоком стуле пытался засунуть в рот собственную пятку.
– Ну-ка! – неслись во все стороны малявкины приказы. – Тебя разули, чтоб ботинки не ел, так ты за носки взялся? Не отлынивай, скреби дочиста! А ты чего застыл, статуй недельный, вон ведро, колонка за помойкой!

Эта кутерьма продолжалась до вечера. Петька с Витькой носились, как угорелые, Люська командовала, младенец Борька всем мешался, а Негода спал в закрытой комнате и иногда протяжно кричал во сне: «Анжелика!»
На ночь глядя Жинжиков с малявкой отправились в парк на поиски машинки, а Витька остался с орущим на весь дом Борькой.
«Кляксич какой-то! А потом вообще – статуй недельный! – кипел он, вяло дрыгая погремушкой. – А этот! Брат называется! Тут же на ее сторону переметнулся! Подлиза! Бабник!»

– Ухандокалась! – пожаловалась Люська, стуча по тротуару туфлями беглой Анжелики. – А ведь сейчас один заснет, второй – очухается. И опять – корми, утешай, следи, чтоб не сбежал из дому. Какой же вы, мужчины, хлопотный народ!
– Да ну! – отмахнулся Петька. – Поехали лучше с нами в Африку! Там готовить не надо – само собой растет всё!
– Ну да! – передразнила Люська. – А Борьку с Негодой я кому оставлю?
Петька вздохнул, зевнул и почесал затылок.
– А сам-то ты чего забыл в своей Африке? – строго спросила Люська, став неуловимо похожей на мамку и на Миску.
– Так папка у меня там…
– Знаю я эти ляляки! Я в детстве про свою так же выдумывала: она и певица на гастролях, и дипломатка в Китае, и женщина-космонавт... А на самом деле я ей просто не нужна! И ты своему не нужен, будь он хоть трижды африканский путешественник! Зря ты его ищешь! Я вот – ни за что не буду! И пусть только попробует вернуться!
– Не пустишь?
– Я скажу ей: здесь тебя не ждали! – отчаянно закричала Люська в темноту ночных улиц, и Петьке стало страшно. – И ты нам ни капельки не нужна! Без тебя справимся! Катись в свои заграницы!
Люськин голос отскочил от каменных стен, зазвенел в сонных стеклах, натянул тетиву проводов и выстрелил в небо. Из черной дыры подвала утробно мяргнула невидимая кошка. И снова все притихло. Только стучали по асфальту слишком большие туфли маленькой Люськи.
– А я вот ищу, – робко произнес Петька. – Мало ли.
– Ну, и дурак!
Петька не стал спорить. Вместо этого он вдруг встал на руки и пошел за Люськой, ступая ладонями по мелким камушкам и городскому сору.
– Дурак и есть! – засмеялась собиравшаяся заплакать Люська.
Жинжиков месил ногами воздух и улыбался глупой перевернутой улыбкой.

Во сне Витька увидел отцовские инструменты. Плоскогубцы, рубанок и шило со стаместкой. Они лежали на большом пне возле сарая, и на них сеялся мелкий дождик. Витька рассматривал инструменты и дивился – обычно ему вообще ничего не снилось.
«Ух ты! Вещь!» – выдохнул над ухом восторженный голос Жинжикова.
«Не то что твои вагоны-фигоны!» – хотел ответить Витька, но язык вдруг сделался тяжелым и ленивым, как тюлень. От усилия сдвинуть его с места он проснулся.
– Ух ты! Вещь! – повторил Петька, и Витька приоткрыл глаз.
Он лежал у стенки на большом продавленном диване. На другом краю шептались эти двое. В руках у хвостатой была связка странных прямоугольных карандашей.
– Двери в тамбур, в вагон, в туалет, в подсобку, в любое купе, – перечисляла Люська. – Я так до Бреста докатилась, только на границе сняли, зазевалась.
– А Негода не хватился? – восхищенно спрашивал Петька.
– Подумал, что спьяну потерял, новые заказал делать. Отругали его, конечно. Мне жалко, а я молчу – потому что не фиг всяких Анжелок в дом водить! Сильно ее не любила в начале. Только когда Борька родился, помирилась.

Re: Жинжиков 18

Сперва я сразу прочитывала взахлеб, а теперь, увидев, что чудо не исчезает, переношу неспешно текст в ворд и, как управлюсь с утренними делами, сажусь кофий пить с братьями Жинжиковыми.

«Ключи проводников! – догадался Витька. – Украду! И домой! Пусть без меня милуются!»
– Вот подрастет, и вместе двинем, – продолжала меж тем Люська. – Я страсть как люблю кататься!
– В Африку к нам приезжайте! – пел свое Жинжиков.
– Ты глобус видел, неуч?! Туда на поезде – никак!
– Ну, потом на корабле. Так даже интереснее!
У Витьки засосало под ложечкой от развернувшейся перед ним необозримой перспективы.
«Украду! И удеру!» – еще раз решил он и с облегчением заснул. На этот раз без всяких сновидений.

А Петька во сне опять скакал по дюнам верхом на слоне Махаоне. Сзади сидел Жинжиков-старший, держал его за плечи и счастливо смеялся.
«Так что? – оборачивался к нему Петька. – Ты ждешь, что ли?»
«Жду, жду!» – откликался тот, а Махаон перемахивал через развесистую пальму.
– Не жду! Не жду! – кричала в своем сне маленькая Люська, и старые пружины скрипуче плакали у нее под боком.
Младенцу Борьке снился заполненный машинками парк. Машинки выглядывали из-под каждой лавки, росли на деревьях, ехали друг за другом по широким прспектам аллей, стояли на плечах каменного великана и даже летали в облаках…
Машинист Негода бесшумно ел на кухне теплый суп.

«Где же она их прячет? – спохватился Витька, проснувшись. – Надо было вчера подсмотреть!»
– Нам Люська такую вещь подарила! – ворвался в комнату сияющий Жинжиков.
В его кулаке победно звякала связка железнодорожных отмычек. Витькины надежды рухнули, как весенний сугроб с водокачки. И в голове опять завертела хвостом безжалостная дорога.
Вечером под бдительным руководством Люськи братья без труда открыли закопченную зеленую дверцу и юркнули в последний тамбур притормозившего у станции поезда. Витька обернулся. У него за спиной мрачно ржавела покатая насыпь, и барахтались в сумерках два белобрысых хвостика. Вдруг над ними выросла, покачнувшись, литровая банка супа.
– Держи, Емеля! – окликнула малявка, и хвостики ехидно дернулись. – Да смотри, не объедай брата!
«Какой я тебе Емеля!» – приготовился возмутиться Витька, хватая кренящуюся банку.
– Люська! – завопил у него над ухом Жинжиков. – Я вернусь! И женюсь на тебе!
– Тебя еще мне ждать не хватало! – огрызнулась снизу Люська.
Поезд тронулся. Проплыла мимо освещенная станция. В одном из ее окон проплыл согбенный машинист Негода, распекаемый низкорослой кассиршей. Проплыла одинокая стена с неразличимой надписью
«Яковлев, тебя любит девачка из «Б» класса»
Проплыли, всё убыстряясь, домики и заборы, смутно похожие на далекий райцентр Мымрино. Мелькнул, обдав сыростью, городской парк. Обрушился, затараторил о своем встречный поезд. А когда он оборвался, вокруг был уже лес.
Витька вздохнул и осторожно закрыл дверцу. Петька торчал в другом конце тамбура и упрямо пялился в темноту.
«Я же говорил – втюрился!» – подумал Витька. Но легче ему от этого не стало.


В коридоре скрипнули половицы, и по их жалостному, просительному звуку участковый Ефим Карась сразу догадался, что это опять явилась травить ему душу бывшая одноклассница Зинка.
– Фим, ну, Фим… – затянула она еще из-за двери.
– Не вернулся? – строго спросил Карась, опережая Зинкин вопрос, с которым она приходила к нему каждое утро.
Петькина мамка вошла в кабинет, с жадной надеждой всмотрелась в лицо Ефима и покорно расплакалась. Участковый заерзал на стуле и отвернулся. В дальнем углу над почетным дипломом областной спартакиады работников милиции качалась лохматая от пыли паутина.
«Надо снять», – в очередной раз подумал Карась, всегда натыкавшийся взглядом на паутину во время Зинкиных визитов.
– Фим, а, Фим, – хлюпала она. – Это за что же мне такое?
Ефим нахмурился, сурово налил из желтого графина теплой воды и поставил перед Зинкой.
– Миска говорит, сама виновата, воспитывала, мол, плохо, – жаловалась та, утирая рукавом покрасневший нос. – А чего плохого-то? Одет, обут, щи всегда в печке. Даже велосипед в комиссионке купила. Конечно, руль погнутый – да где ж я ему новый-то возьму?!
Зинка опять залилась слезами. Ефим осторожно открыл кобуру и зачерпнул оттуда горсть жареных семечек.
– Угощайся, – буркнул он, насыпая на стол маленькую горку.
– Фим, а, Фим, – Зинка машинально защелкала семечками. – Ну, рассуди ты меня.
– Чего тут судить. Ведутся поиски. По районам посланы ориентировки.
– Фим, да они давно из области удрали! Кого тут ориентировать!
– Я тебе не Фим, а сержант Карась! И ты мне мою работу не указывай! Сам знаю!
– Фимка, балбес, ты ж его так никогда не изловишь!
– Ты! Ты вообще по какому праву тут находишься?! – взвился уязвленный Карась. – Сегодня нет приема граждан! В пятницу приходи!
– Фим, а, Фим, не ерепенься! Я ж тебе улику принесла!
– Какую еще улику?
Петькина мамка торжественно достала из кармана сложенный пополам конверт с портретом академика Павлова на картинке.
– Письмо прислал? – обрадовался Карась.
– От него дождешься! – Зинка вытащила из конверта тетрадный листок и вручила Ефиму. – Вот, полюбуйся!
Старательными большими буквами на листочке было выведено:
«Здравствуйте, уважаемая Петькина мать. Вы меня не знаете. Я знакомая вашего Петьки. Они проезжали через место, где я живу, и мы подружились. Не волнуйтесь о нем, он живой и здоровый. Он, конечно, нехорошо сделал, что заставил вас переживать, но вы на него не серчайте. Просто у него такой шебутной характер. Тут уж ничего не попишешь. С приветом, Люся»
– Невесту нашел, – расплылся в улыбке Ефим. – Шустрый пацан!
– Я ему дам невесту! Я ему устрою с приветом Люсю! – заголосила Зинка.
Участковый Карась заткнул уши и опять увидел косматую паутину над дипломом спартакиады.
«Не забыть убрать эти лианы. Вдруг еще ведомственная нагрянет» – привычно подумал он.
– Да хватит тебе пауков разглядывать! Сюда смотри! Видишь, штемпель?
Карась налился алой краской, как после бани.
– Ну?
– Смоленская область! Смо-лен-ска-я! А ты всё сено на соседнем поле ворошишь! Придется, Фим, к начальнику твоему ехать!
– Стервь ты, Зинка! – выдохнул участковый Карась. – Житья от тебя нету!
– Это ты меня, несчастную мать, стервью ругаешь? – Петькина мамка подпрыгнула и, уронив хромую табуретку, бросилась к выходу.
– Напялил портупею! И думает всё можно! Рыбёшка! – крикнула она с порога.
С первого класса любой их разговор почему-то всегда заканчивался скандалом.

Вечер в этот день наступил удивительно быстро. Из-за дождя уже после обеда стало смеркаться, улицы райцентра Мымрино обезлюдели, и только старый пес, похожий на потрепанного медведя, покорно мок напротив магазина, думая о чем-то невеселом.
Участковый Ефим Карась завел служебный «Газик» и поплыл по огромной луже, начинавшейся прямо от милицейского крыльца. Добравшись до места, где первая лужа впадала в другую, еще более глубокую, машина чихнула и заглохла. Ефим обругал мотор, но в глубине души обрадовался: поездка в Сапожок отменялась по объективным причинам.
Кое-как допрыгав до конторы, Ефим вернулся в свой кабинет и, вздохнув, поднял трубку. Говорить по телефону он не любил, но это было все-таки лучше, чем встречаться лично. Тем более с Зинкой.
Он сегодня и так уже совершил из-за нее трудовой подвиг: дважды позвонил в Рязань начальству, несколько раз продиктовал Петькины приметы коллегам из соседних областей и даже пообщался с настоящей телевизионной журналисткой Альбиной, которая пообещала послать сюжет про Петьку на центральный канал.
Оставалось еще одно, самое важное: доложиться Зинке, чтобы она хоть на время оставила его в покое. Зинку Ефим боялся даже больше, чем начальства.
«Паутину опять забыл», – спохватился Карась, набирая номер Сапожковской школы.
Заворочалась, зашебаршилась в трубке телефонная мышь. И далеко-далеко на краю слуха раздались длинные гудки. Ефим сосчитал до десяти и, порадовавшись, что не надо ни с кем говорить, повесил трубку.

В это время Миска расхаживала по Зинкиной избе. Зинка сидела на высокой кровати, всхлипывала и украдкой косилась на Мискину тень. Когда Миска доходила до угла, нос тени надламывался, и его кончик перебегал на соседнюю стену. Сама Миска останавливалась, выкидывала руку вперед и восклицала:
– Кто виноват?! Ты, конечно! Ты хоть знаешь, чем он интересуется? Чего от жизни хочет?
– Жрать он хочет! – отвечала Зинка, громко сморкаясь, чтобы скрыть совершенно неуместный смешок. – Шлёндать и балбесничать!
– Эх, ты, мамаша, – презрительно вздыхала Миска, и ее длинноносая тень скользила вспять по выцветшим обоям.

Витька с Петькой пробрались в пустое купе и затаились в отсеке, где хранились матрасы и одеяла. На этих вагонных антресолях, находившихся прямо над дверью, было довольно просторно, а главное – безопасно: если заглянуть в купе, никого не видно.
Братья угнездились в одеялах и задремали. Поезд мягко мчался вперед, покачиваясь, как колыбель, и убаюкивая усталых пассажиров монотонной погремушкой колес.
Петька изо всех сил старался не спать. Он собирался подумать о чем-то важном. Но мысли, будто пугливые тропические бабочки, разлетались в разные стороны, едва он приближался. Петька даже не мог вспомнить, в чем он хотел разобраться.
И вот уже мерно колебалась под ним широкая спина Махаона, шуршал, стекая с гребня дюны, золотой песок, и плавно взмахивали крыльями неуловимые бабочки-мысли. Вдалеке отбивал ритмы невидимый там-там.
– Там! – задыхался Витька, тряся Петьку. – Там!
Жинжиков резко сел и треснулся макушкой об низкий потолок отсека.
– Что? Где?
– Там! – повторил Витька, и стало слышно, как стучат у него зубы. – Там!
– Проводники? Пограничники? Милиция?
– Инопланетянин, – пискнул Витька и задрожал.
– Большой? – деловито поинтересовался Петька.
Витька замотал головой.
– Маленький? Так чего же ты трясешься?
– Вдруг он током шибанет? Или того – в тарелку свою утащит?
– А где ты его взял?
– Я не брал! Я в тубзик пошел, а он в соседнем купе сидит, таращится, как филин...
Недолго думая, Петька свесил ноги вниз и, повиснув на руках, спрыгнул на пол.
– Стой! Не ходи! – отчаянно зашептал ему вслед насмерть перепуганный Витька, но Жинжиков уже выскочил в коридор.
Дверь в соседнее купе была приоткрыта. Петька осторожно заглянул внутрь и отшатнулся: прямо на него смотрел сидевший на нижней полке инопланетянин.

Ух ты! Здорово! Это ж просто обалдеть - "Заворочалась, зашебаршилась в трубке телефонная мышь. И далеко-далеко на краю слуха раздались длинные гудки. Ефим сосчитал до десяти и, порадовавшись, что не надо ни с кем говорить, повесил трубку."

У него была большая, абсолютно голая голова, оттопыренные уши и огромные глазища. Носа и рта у пришельца не было, вместо них белел квадратный лоскуток, похожий на марлевую повязку.
– Саша, – произнес измученный женский голос. – Ты чего вскочил? Больно? Укол сделать?
Дверь в купе закрылась, и Петька услышал, как внутри кто-то застонал, а потом тихонечко заплакал.
– Кажется, ему здесь несладко, – задумчиво сказал Жинжиков, залезая обратно в отсек.
– А может, притворяется? – подозрительно спросил Витька.
Жинжиков не ответил. По гладким кожаным полкам, столику и стенам плыли, догоняя друг друга, желтые пятна фонарей. Витька закрыл глаза и от пережитого волнения мгновенно провалился в сон.
Под утро поезд остановился у пограничной станции, и в вагон поднялись суровые таможенники в зеленых куртках. Они заглянули в купе, где прятались братья, бегло осветили фонариком пустые полки, и пошли дальше. Витька с Петькой спали без задних ног.

Проснувшись, Витька услышал голоса. Один из них принадлежал Жинжикову, второй был незнакомый. Витька осторожно выглянул из-за матраса и остолбенел: завернувшись в одеяло, в их купе сидел вчерашний инопланетянин и преспокойно беседовал с Петькой. На лысом черепе пришельца матово синели тонкие прожилки. Худые ноги в розовой пижаме лежали на кожаном сиденье, как отдельный предмет.
– Едем в Варшаву на операцию, – голосок у инопланетянина был слабенький и казался детским и одновременно почти старческим. – Страшно дорогая. Квартиру продали. Мама надеется, что поможет.
– А ты? – спрашивал Петька, совершенно не церемонясь, будто говорил не с пришельцем, а с обычным мальчишкой.
– Я – нет.
– Почему?
– Я жить устал.
– Как это?
– Ты в больнице лежал когда-нибудь?
– Нет.
– А болел?
– Ну, – протянул Петька, вспоминая. – Когда совсем мелкий был. Ветрянкой. Мамка меня всего зеленкой измазала, а сама угорает. Она тогда еще веселая была. А я за ней по избе на четвереньках бегаю – гепарда изображаю.
– Неужели понравилось болеть? – изумился инопланетянин.
– Не то чтобы очень, – согласился Петька. – На улицу не пускают. Сидишь, как дурак, взаперти – скукотища!
– Вот-вот! – обрадовался пришелец. – А представь, всю жизнь так. Да еще в больнице! Да еще болит так, что себя не помнишь... Ветрянка – это вообще не болезнь. Тебе когда-нибудь было по-настоящему больно?
– Когда руку сломал! Я с яблони сверзился, с самой вершины. Вроде не очень высоко, а кисть неудачно подвернулась – и ага. Я прям взвыл! Так и выл всю дорогу, пока в Мымрино гипс не наложили…
– А представь, что каждый сантиметр тела болит так же. И не час, не два. А годы и годы! И ничего другого в жизни просто нет.
Петька присвистнул:
– Неужели у тебя так?
Пришелец печально кивнул.
– А что же ты не воешь?
– Не могу же я всегда выть.
Витька тихонько выбрался из-за матрасов и присел за спиной Жинжикова.
– Я тебя тоже видел ночью, – обернулся инопланетянин. – Меня Сашей зовут. А тебя?
– Это Витька, – засмеялся Жинжиков. – Он тебя вчера за пришельца принял! Перетрухал – знатно!
– Я тоже себя в зеркале пугаюсь, – серьезно ответил Саша. – Особенно в темноте.

Братья неловко замолчали. Жинжиков принялся ковырять дырку на локте, а Витька уставился на свой грязный ботинок.
– Я только из-за мамы живу, – сказал Саша, напряженно вглядываясь в их опущенные лица. – Если бы не она, давно бы умер. Она меня любит, конечно. Но ей ведь тоже тяжело. Вот я иногда и думаю: зачем мне ее мучить и самому мучиться? Не лучше ли…
– Да ты что! – вскинулся Петька и растерянно посмотрел в огромные Сашины глаза.
– Я не о том. Просто человек живет, пока надеется. А у меня уже и на это сил нет. Ради нее заставляю себя хоть капельку. И не могу.
– Но ведь умирать – страшно, – Петька с трудом выговорил слово, которое из суеверных соображений никогда не произносил вслух.
– Умирать, – легко и привычно повторил Саша. – Не страшнее, чем жить так... Помнишь? «Уж не жду от жизни ничего я. Я б хотел забыться и заснуть»
– Сам сочинил? – восхищенно подпрыгнул Петька.
– Ты что, Лермонтова не знаешь? – удивился Саша.
– Он же двоечник, – неожиданно проклюнулся Витька. – И прогульщик!
– Пушкин тоже был двоечник, – обернулся к нему Саша. – А по математике у него вообще был ноль.
Витьке стало досадно.
– Вот послушай, мне очень нравится, – Сашка уже опять смотрел исключительно на Жинжикова. – Выхожу один я на дорогу…
– Саша! – отчаянно закричала, врываясь в купе, женщина с утомленным бесцветным лицом. – Я тебя везде ищу! Весь поезд на уши поставила! Что ты со мной делаешь! Саша! Тебе же нельзя утомляться!
– А вы, огольцы, откуда? – высунулась у нее из-за плеча дебелая проводница.
– Из пятого вагона! – выпалил Жинжиков и, схватив Витьку, вжикнул в коридор.
– Откуда-откуда?
– От жирного верблюда! – задорно откликнулся Петька, удирая в прокуренный тамбур.
– Вот разбойник! – ахнула проводница. – А еще в заграницу едет!

Не успев как следует разбежаться, братья очутились там, куда вчера вечером забрались с помощью маленькой Люськи: в последнем тамбуре последнего вагона.
– Эх, я и дурак! – Петька звонко хлопнул себя ладонью по лбу. – Надо было вперед!
– Зачем? – не понял Витька, с «дураком», однако, полностью согласившись.
– В ту сторону вагонов больше: легче затеряться, – скороговоркой протараторил Жинжиков и прилип носом к стеклу.
Витька еще переваривал его предыдущую фразу, а Петька уже вопил, пританцовывая от восторга:
– Смотри! Смотри! Склеп!
– Какой склеп?!
– Да вон на доме! Ненашенскими буквами написано! Витька! Да тут все слова нерусские! Заграница! Ура! Мы почти в Африке!
И Петька без задних ног провалился в чужую страну, катившуюся за окном. Он старался увидеть сразу все, прочесть каждую вывеску, облазить взглядом каждый дворик, заглянуть в каждое окошко. У него будто выросло штук десять новых глаз, с жадным изумлением взиравших на мир.
Петька немало удивился, обнаружив в пейзаже своих старых знакомых. Березовые рощицы привычно взбегали на невысокие пригорки. Яблони точно так же, как в Сапожке, склоняли через забор тяжелые урожайные ветви. И даже воробьи, прыгавшие по платформе, ничем не отличались от тех, за которыми он наблюдал из окна родимой школы, получая от Миски двойки, окрики и замечания в дневник.

Жинжиков 24. ещё -чуть...

Новая страна, открывавшаяся перед ним, была похожа на Россию, как Витькина мамка – на его собственную. Тот же нос, те же губы, такие же зеленые глаза, но – чужая и поэтому некрасивая, хоть причесанная, гладкая и хорошо одетая...

– Вот они, гаврики! – вдруг раздалось у них над головами. – В хвосте сховались!
Проводница из Сашиного вагона, радостно потирая руки, высилась за спиной. В тамбуре моментально стало тесно. Другие проводницы и два милиционера – рыжий и усатый – загалдели все разом, перебивая и перекрикивая друг друга. Петька вжался спиной в дверь, незаметно вытащил Люськины отмычки и стал лихорадочно нашаривать скважину.
– Я же говорю у меня в пятом никого с детьми нет!
– Я этих паршивцев сразу вычислила! Больно уж прыткие да чумазые! У меня на зайцев глаз наметанный!
– Как только их граница прошляпила!
– Ой, и досталось бы нам, девоньки, если бы их сцапали!
Тут на передний план выдвинулся рыжий милиционер, у которого даже веки и мочки оттопыренных ушей были густо усыпаны мелкими веснушками.
– Ну-ка, нарушители, выворачиваем карманы!
В эту секунду дверь поддалась, и Петька, не раздумывая, ловко кувыркнулся с поезда, будто всю жизнь только этим и занимался.
Ему показалось, он летит слишком долго. По его ощущению, он должен был давно упасть. Но этого не происходило. Будто земля отодвинулась или вообще потерялась. И все же толком испугаться он не успел. Мощный удар выбил из легких весь воздух. Петька задохнулся, в глазах у него потемнело.
В тамбуре все застыли с раскрытыми ртами. Первым сориентировался усатый. Он шагнул к Витьке и положил ему на плечо неприятно тяжелую ладонь.
– Витька-а-а-а! – донеслось сквозь грохот колес. – Прыга-а-ай!
Голос все слабел, улетал назад, терялся. Толстая проводница гневно захлопнула дверь и обернулась к Витьке пышущим, как самовар, лицом:
– Ну-с, и откуда у нас служебные ключи?!

Поезд, вильнув хвостом, скрылся за поворотом. Петька, кряхтя, поднялся и побежал вглубь незнакомой страны, продираясь сквозь низкорослый колючий кустарник. Все тело его ныло и гудело, как колокол, в который только что без ума трезвонили. Но выть не хотелось. Петька понял, что ничего себе не сломал, и обрадовался.
Выбравшись из кустов, он очутился на кукурузном поле, за которым виднелось автомобильное шоссе. На ходу Петька открутил от стебля усатый початок и впился в него зубами. Есть хотелось ужасно.

Зачем "чуть"? А как же я буду кофий пить без Жинжиковых?
Прошу, на сколько возможно, отдалить расставание.

Извините, вчера с сыном был в водолечебнице - серия прервалась.

Но - неумолимо время... и приключения, как говорил Д-Артаньян - продолжаются, и всё же - брезжит финал.
Потом расскажу кто это и откуда.

Грызя кукурузу, Петька раздумывал, как вызволить брата. Можно было добраться до ближайшей станции и проверить, не посадили ли Витьку в вокзальную кутузку. Хотя что-то подсказывало Петьке, что Витьку просто-напросто отправят домой на том же поезде, чему тот будет несказанно рад. Поэтому и тревожиться о нем особо нечего.
Без брата Петьке было непривычно, как если бы он потерял рюкзак, который так долго тащил, что уже сроднился. И даже немного грустно. Но главное – свободно и легко: не надо больше никого тянуть, толкать и волочить за собою.
Петька вскарабкался на обочину, вздохнул во всю грудь и от души запел:
– Выхожу один я на дорогу!
Дальше слов он не знал, но это его ни капельки не смутило.
– Эх, один до Африки дойду! – горланил он, пиная перед собой обглоданный початок. – На край света я один доеду! И оттуда в космос полечу!

На закате Жинжиков добрел до заправки, вокруг которой стояли длинные грузовые фуры, украшенные яркими иностранными надписями. Из двери аккуратного деревянного домика, на которой было вырезано понятное слово «BAR», раздавались грубые мужские голоса, стук посуды и женский смех.
Петька покрутился среди высоких – с него ростом – пыльных шин. Сунулся туда, сюда, и наконец, присмотрел небольшой грузовичок, казавшийся игрушечным на фоне остальных огромных машин. Открытый кузов его был наполовину заставлен дощатыми ящиками, из которых торчали веселые стружки и оглушительно пахло огурцом.
Едва Петька забрался в кузов, из бара вышел дядька в клетчатой рубахе с расстегнутым воротом. Дядька был толст и коричнев от загара, что делало его похожим на тугую жареную сардельку. Крякнув, он вытер руки о рубаху и направился к Петькиному грузовичку.
Петька скукожился посреди ящиков. Машина присела и покачнулась: это водитель взгромоздился в кабину. Затарахтел мотор, и грузовичок ринулся со стоянки, тут же набрав максимальную скорость.

Петька объелся огурцами, откопал в кузове промасленную спецовку, свернул ее себе под голову и улегся. От усталости он долго не мог заснуть и смотрел в темнеющее небо, на котором уже проступали первые, почему-то всегда печальные звезды.
«И до вас доберусь, – обещал им Петька. – Объеду Землю – и тут же к вам, не скучайте!»
Ему представилось, как он, сидя за рулем серебристой ракеты, оборачивается в последний раз и видит светящийся Земной шар, уплывающий все дальше и дальше в черный космос. У Петьки перехватило горло.

Жинжиков 26. Дальше-завтра

«Я вернусь! Вернусь! – закричал он. – Долечу до края Вселенной – и обратно!»
«А где он, этот край? – тут же забеспокоился Петька. – А что за краем? Другая Вселенная? А за ней? А дальше? А после?»
От этих вопросов у него внутри поднялся ледяной сквозняк, тоскливо засосало под ложечкой, и по коже побежали колючие мурашки. Захотелось спрятаться от звездного неба. Он натянул на голову спецовку, но мысли пробрались и под нее.
«Пока я летаю, мамка состарится, – думал Петька, все беспокойнее оборачиваясь на Землю из своей слегка сбавившей ход ракеты. – А вдруг – умрет?!»
Ему стало так страшно, что он вскочил. Грузовик накренился на повороте, и Петька чуть не вывалился за борт. Он вцепился в ящик с огурцами и осторожно присел.
«А ведь и я когда-нибудь…» – он не смог даже мысленно выговорить это жуткое слово о себе самом.
«Нет! Не может быть! Я! Вот я! И вдруг меня не будет? Как это? Разве это возможно?»
Звездное небо пристально смотрело Петьке в глаза. И молчало. Мимо прошумел, подмигнув фарами, встречный грузовик.
«А ведь я не успею до края Вселенной. Даже до самого ближнего, – понял Петька. – Да и какая разница, если потом – все равно…» – то слово опять застряло и не произнеслось, но от этого не стало менее страшным.
«Эх, зачем тогда все эти звезды?! – окончательно затосковал Петька. – Зачем Африка? Зачем ехать? – он достал огурец и откусил, чтобы отвлечься; огурец оказался горьким. – Зачем огурец? Растет, старается, чтоб мы его ели и жили. А мы поедим-поедим, да и помрем. Зря, брат, старался…» – тут Петьке стало так жалко и огурец, и себя, и все живое на свете, что он не выдержал и разревелся.
«Вот бы мне не умирать! – изо всех сил просил он сквозь слезы неведомо у кого. – И мамке тоже! И папке, даже если я ему не нужен! И Витьке, хоть он и зануда! И Люське, Люське – пожалуйста! И Борьке с Негодой! И Сашке, пусть он и врет, что не боится. И лысому стрелочнику! И этому, в клеточку, который меня везет! И бабе Пане, и Воеводе, и Миске. И никому-никому. Никому-никому. Пожалуйста…»

Петька незаметно уснул, продолжая уже во сне перечислять тех, кто ни в коем случае не должен умереть...

Грузовик въехал в крошечный городишко и притормозил перед домиком с кованым забором. В плющевых зарослях зажглось оранжевое окно, и на крыльце вырос заспанный верзила в точно такой же, как у водителя, клетчатой рубашке. Он зевнул во всю пасть, будто хотел разом проглотить и грузовик, и шофера, и весь городишко, булькнул что-то из глубины своего исполинского зевка и вразвалочку пошел к машине.
Обнаружив спящего в огурцах Петьку, детина озадаченно поскреб затылок и басовитым шепотом кликнул водителя. Они недолго посовещались, размахивая в темноте руками. Младший клетчатый махал на восток, старший – в обратном направлении.
Наконец, водитель запрыгнул в кабину, тихонько завелся и покатил на западную окраину ночного города. У высокого здания с табличкой «BURSA», он остановился. На звонок вышла женщина в белом халате. Коротко переговорив с ней, водитель осторожно вынул из кузова спящего Петьку и на руках внес внутрь.

Следующую неделю Петька Жинжиков провел в интернате польского городка, чье название даже не удосужился разузнать. В другое время он бы в первый же день облазил все закоулки своего пристанища, перезнакомился с его обитателями, выяснил, не смущаясь разницей языков, кучу нужных и ненужных подробностей, а там, глядишь, и улизнул бы из-под опеки навстречу новым дорогам и городам.
Но после ночи в огуречном грузовике Жинжиков проснулся настолько другим человеком, что и сам перестал узнавать себя. Целыми днями он просиживал у окна в сад, хмуро молчал и механически выполнял все, что от него требовали: ел, мылся, переодевался, и даже безропотно давался врачам, которые стучали серебряным молоточком по его коленкам и пристальным фонариком светили в глаза.
Петька вдруг ужасно от всего устал. Он не то чтобы заново переживал опустошающие мысли той ночи, но постоянно ощущал их невеселый груз, от чего сутулился и шаркал ногами, напоминая самому себе маленького старика. Ему стало неинтересно, что будет дальше. Не хотелось ничего – так бы всю жизнь и сидел у окна, считая летящие мимо листья.
Специально ради Петьки в интернат приезжала русская девушка Лена, учившаяся в Варшаве. Картавя и нежно посмеиваясь, Лена расспрашивала Петьку, кто он и откуда, и по-польски записывала его односложные ответы в блокнот. Но и звучание родной речи, от которой Петька уже незаметно отвык, не вывело его из столбняка.