?

Log in

No account? Create an account

КУРЬЁН БУЛИНЫЙ

публичный дневник Маргоши

Previous Entry Share Next Entry
Наш день рождения
buroba


И был еще один очень хороший день — 28 июля. И приезжали тогда в это самое Быково все наши родственники и друзья. И вот, проснувшись утром от ощущения неслыханного праздника, мы с Розкой начинали ждать, когда нас заберут ко взрослым. Но никто не торопился нас забирать, и мы плелись на гнусную прогулку и, давясь, ели ненужный обед, и нас даже заталкивали на дневной сон.
И тогда нам казалось, что мы все придумали и уже ничего не будет, и мы лежали и тихо рыдали в подушки.
Но когда наши мокрые ресницы начинали горестно смыкаться , в спальню открывалась дверь и приходила наша мама, нарядная и праздничная. Она вынимала нас из заплаканных кроваток и уводила в прекрасный мир взрослых. Мы выходили из спальни очень тихо, чтобы никто не проснулся и не потревожил нашего тайного счастья. Оно было только нашим и ничьим больше.

  • 1
Электричка была почти пустой. Братья растянулись на жестких скамейках и мгновенно заснули. Петька слышал сквозь сон, как механический голос считает вслух километры: 91-й, 93-й, 95-й… Ему казалось, это сфинкс прилетел из пустыни и расхаживает по вагону на мягких лапах. Петька силился открыть глаза, чтобы посмотреть на сфинкса, но никак не мог. Приходил папка, говорил что-то важное, тряс за плечо, будил, а Петька все не просыпался, хотя и очень хотел.
Вдруг папка так больно дернул его за руку, что Петька закричал и вскочил. Над ним нависал толстый милиционер с блестящей от пота физиономией и тусклой кокардой. Витька изо всех сил хлопал глазами на соседней скамье, будто пытался сморгнуть то, что видел.
– Приплыли, лебеди! – гаркнул мент. – Марш в отделение!
– Мы же ни в чем не провинились, – заспорил Жинжиков.
– Поговори еще! Прокурор разберется, на сколько лет ты не провинился!
Они вышли из электрички и побрели вдоль нее к светившемуся далеко в темноте зданию вокзала. Мент шел сзади, отдуваясь и тяжело хрустя галькой. Под фонарем он остановился прикурить. В ту же секунду Жинжиков схватил Витьку за руку и шмыгнул под поезд. Мент уронил сигарету, выругался и полез по ступенькам в тамбур: он был слишком толст, чтобы протиснуться под вагоном.
К тому времени, как он спустился с той стороны состава, мальчишки уже пронырнули под пятью товарняками, стоявшими на соседних путях. Толстяк чертыхнулся, поводил фонариком по ближайшим цистернам, плюнул и пошел восвояси.
Остаток ночи они провели в пустом товарном вагоне, где было так холодно, что даже Петьке снилась не Африка, а вечная мерзлота. Она была одета в отрепья, из которых выглядывало синеватое тело, и тянула к Петьке костлявые пальцы, покрытые тонким льдом.

Наутро Жинжиков решил, что пора составить план действий. Голодать и мерзнуть ему надоело. Во-первых, надо было скорее удрать со станции, где ошивался опасный мент. Во-вторых, заработать на чипсы. Хотя он уже был согласен даже на манную кашу, если бы кто-нибудь предложил. И, в-третьих, следовало достать одеяло.
Витька оцепенело поплелся за Жинжиковым. У него не было сил спорить или изобретать что-то свое. В электричке он равнодушно откинулся на спинку и закрыл глаза, предоставив брату и думать, и действовать.
Очнулся Витька от странного впечатления: Петька пел. Звонко, весело, не попадая, как всегда, ни в одну ноту. Слова в песне были настолько бредовые, что Витьке показалось, будто он продолжает спать. Петька пел:
«Мы едем-едем-едем
В далекие края!
Подайте нам на чипсы,
Товарищи-друзья.
Из Африки далекой
Мы сфинкса привезем
И вас на нем прокатим,
И песенку споем!»
Петькин голос удалялся. Витька открыл глаза и увидел брата, который шел по вагону, слегка приседая и выкидывая в стороны ноги. При этом он не переставал на разные лады повторять свою чушь про сфинкса и чипсы. Люди вокруг посмеивались, качали головами и сыпали в Петькину кепку мелочь.
– Ишь, попрыгун! – умилялась на соседней скамейке тетка с кирпичным лицом.
– Поди папаше на пузырь клянчит, – строго возражал дачник, сжимавший коленями черенок лопаты.
– А поет-то, – заливалась толстая девушка в миниюбке, – хуже, чем пьяный Калязин!
– Скажешь, Нютка! – откликался беззубый парень в татуировках. – Наш Калязя рядом с этим шибздиком просто Кобзон!
Витька сидел ни жив ни мертв. Ему казалось, каждое движение выдает в нем Петькиного брата. И все догадываются об этом и потешаются не только над Петькой, но и над ним. Ему было страшно стыдно.
Петька доплясал до конца вагона, отвесил залихватский поклон и, прижав к груди сыто звякнувшую кепку, удалился в тамбур. Витька встал и хмуро двинулся следом.
– Ой, еще один! – прыснула толстуха. – А ты нам ничего не споешь?
– Я не с ним, – буркнул Витька. – Я сам по себе.

– Ты чего позоришь меня? – зашипел Витька, нагнав брата.
Петька сидел на корточках в тамбуре и считал мелочь. Он поднял сияющее чумазое лицо и восхищенно произнес:
– Сорок восемь тридцать! Живем!

  • 1