?

Log in

No account? Create an account

КУРЬЁН БУЛИНЫЙ

публичный дневник Маргоши

Previous Entry Share Next Entry
НАТАЛЬЯ ЕФИМОВНА И ЕЛИЗАВЕТА СОЛОМОНОВНА
buroba
Много лет назад,в тихом московском переулке, недалеко от Донского монастыря, находился Научно-Исследовательский институт Протезирования и Протезостроения. К зданию института примыкал большой тенистый парк, где прогуливались инвалиды. Передвигались они с помощью разнообразных приспособлений, позволяющих заменять им недостающие конечности. Высокая изгородь, окружавшая парк, защищала случайных прохожих от печального зрелища.
Большинство сотрудников института во время обеденного перерыва посещали столовую. Некоторые из них предпочитали обеду прогулку в Донской монастырь. Они садились на маленькую скамейку между могил, смотрели на небо, слушали пенье соловьев и радовались отсутствию боли и страданий, чего в институте протезирования было в избытке.
Наталья Ефимовна попала в институт по протекции. И это оказалось единственной причиной выбора именно этого, а не какого-нибудь другого места, более подходящего к ее экономическому образованию. Наталья Ефимовна была тогда молода и чрезвычайно активна. Поруководив некоторое время комсомольской организацией, она вступила в партию, неутомимая деятельность в которой плавно вынесла ее на должность заведующей редакционным отделом.
Впрочем, несмотря на множественные общественные интересы, она была грамотна и трудолюбива. В свободную минуту Наталья Ефимовна почитывала романы на французском, а некоторой изысканностью манер была обязана своей матери, бывшей балерине.
Время репрессий и страха, в котором провела малютка свое детство, не послужило пищей для размышлений, но напротив, перемешавшись с умом, честью и совестью, породило странную смесь жалкой неопределенности и железной настойчивости в достижении цели. Внешность Натальи Ефимовны удачно отразила в себе эти сочетания. Сложена она была, однако, исключительно хорошо. Тут Создатель потрудился наславу.
У Натальи Ефимовны был муж. Звали его Козлов. Полезное замужество навсегда избавило Наталью Ефимовну от неудобной девичьей фамилии. У супругов имелась дочь Юля – красивая девочка лет шести. Воспитывала Юлю мать Натальи Ефимовны, бывшая балерина.
Редакция находилась на четвертом этаже и занимала две угловые смежные комнаты с выходом на лестничную площадку. На этом же этаже размещалось больничное отделение, в котором трудились врачи и инженеры, пытаясь уменьшить страдания пациентов и дать им возможность самостоятельно продвигаться по жизни.
Младшие и старшие научные сотрудники относились к редакции с двойственным чувством. В присутствии Натальи Ефимовны редакция напоминала поле битвы, на котором всегда имелся победитель в ее лице и отряды побежденных в неравном бою авторов. Побеждала Наталья Ефимовна за счет исключительно трепетного, даже какого-то ревностного отношения к чистоте русского языка. Слегка отупевшие авторы покорно наблюдали за карающей рукой, превращающей их рукописи в черновики двоечников, мечтающих о тройке. В этих мучительных схватках они нередко забывали об истинном назначении своих статей. Унижения, которым подвергались несчастные авторы, ставили их в один ряд с инвалидами, покорно ожидавшими готовность своих протезов от невыходящих из запоя мастеров.
Издаваемый журнал требовал частых поездок в типографию, чего, к общему удовольствию, Наталья Ефимовна никому не доверяла. Затаив дыхание, сотрудники редакции следили за дверью, которая захлопывалась, наконец, за нагруженной папками начальницей.
В считанные минуты редакция преображалась неузнаваемо. На маленькой электрической плитке в темной комнате закипал чайник, дым шел коромыслом и на столе, сама собой, появлялась бутылка. Затравленные авторы с наслаждением прохаживались по временно опустевшей комнате пыток, радуясь свободе и скорому появлению своих бездарных статей в очередном выпуске журнала.
Было бы явным преувеличением заявить, что у Натальи Ефимовны в институте было много друзей. Хотя, несколько, имелось, и они, как правило, не печатали своих статей в научном журнале.
Елизавета Соломоновна была ближайшей подругой Натальи Ефимовны. Их дружба носила трогательный и нежный характер. Елизавете Соломоновне не удалось так же удачно устроиться в жизни, как ее близкой подруге. Елизавета Соломоновна проживала свой пятый десяток в грустном одиночестве. Внешность она имела малопривлекательную, даже, можно сказать, слегка отталкивающую. Ее приземистую фигуру украшал довольно заметный дефект позвоночника, который она скрывала невиданных покроев нарядами. Елизавета Соломоновна была женщина образованная. Она работала в патентном отделе на первом этаже института и, как большой знаток русского языка и литературы, давала уроки поступающим в вузы для поддержки материальной стороны своей неустроенной жизни.
Раз или два в день поднималась она к своей подруге, занимавшей одну из двух смежных комнат редакции, и они подолгу о чем-то шептались, низко склонившись над столом. При этом Наталья Ефимовна сидела, а Елизавета Соломоновна полулежала на нем в неудобной, но сохранявшей достоинство, позе. Уходя, она всегда выносила подаренный Натальей Ефимовной мелкий хлам в виде открыток, календарей и прочей ерунды. У счастливой Натальи Ефимовны было сколько угодно такого добра. Ее муж, цензор Козлов, притаскивал все это со своей таинственной службы, давая возможность своей жене располагать к себе друзей и заводить полезные деловые связи.
В институте, тем временем, бурлила привычная сонная канитель, слегка оживленная слухами о скором изгнании евреев из рядов многолетних служителей протезной науке. Наталья Ефимовна, защищенная фамилией мужа, в слухи не верила, однако большая часть научно-исследовательского состава института была сильно обеспокоена грядущими переменами. Обеспокоена до такой степени, что не сразу заметила необычное поведение Елизаветы Соломоновны, вдруг резко прекратившей свои ежедневные визиты в редакцию.
Все больше стала она посвящать времени своей запущенной работе, а одевалась теперь в еще более затейливые наряды, скрывающие не только дефект спины, но и всю ее, вдруг располневшую фигуру. Постепенно вид Елизаветы Соломоновны перестал пугать сотрудников. Более того, они с интересом обнаружили на лице Елизаветы Соломоновны присутствие некоторой тайны, с незапамятных времен освящавшей лица будущих матерей. И уже готовы были они умилиться и порадоваться, как расползлась по институту дикая новость. Дитя цензора Козлова созревало в утробе лучшей подруги Натальи Ефимовны.
Какая мерзость! – скажет раздраженный читатель. И, увы, он будет бесконечно прав. Но в том-то все и дело, что на этом возгласе погас интерес к происшествию, и занятые собой сотрудники разбрелись по углам.
Но что же Наталья Ефимовна? Может быть она, узнав о кошмарном вероломстве, перерезала себе вены, или решилась повеситься в темной комнате, где сотрудники редакции кипятили чайник? Разумеется, нет. Ни в коем случае не могло такое придти в голову окаменевшей от горя Наталье Ефимовне. И только на время, на очень короткое время позволила она себе окаменеть.
Но как не велико было горе Натальи Ефимовны, все-таки не надо забывать, что в ее организме, кроме феноменального редакторского дара, дремало еще немало полезных качеств, заложенных во времена счастливого детства.
Не успев и глазом моргнуть, цензор Козлов оказался за решеткой. Как это было сделано, для всех осталось тайной. Известно только, что никакого труда ей это не стоило. Расправившись с изменником, Наталья Ефимовна продолжала с удвоенной энергией заниматься любимой работой и с нескрываемым злорадством наблюдать за весьма удрученной Елизаветой Соломоновной, не ожидавшей такого поворота событий.
Ах! Какие изысканные козни созревали в застоявшемся воображении Натальи Ефимовны, как сладострастно упивалась она ими в своем безутешном горе! Но мы, увы, не явимся свидетелями окончательной расправы над бывшей подругой и цензором Козловым, отбывающим заслуженное наказание.
В тот темный, дождливый вечер, как всегда, задержалась она на работе и, как всегда, торопилась домой со своими неподъемными сумками, поправляя сползавшие на нос запотевшие очки. И, может быть, впервые тогда задумалась Наталья Ефимовна над смыслом жизни, закрытым от нее до недавних пор фальшивым благополучием. Никто никогда не узнает, о чем думала она в тот вечер. Можно только догадываться, что предмет раздумий настолько поглотил ее, что не заметила она троллейбуса, внезапно выползшего из темноты. В последнюю секунду увидала, как-то нелепо шарахнулась, но это был уже не троллейбус, это была судьба.
Пронеслись и навсегда затихли последние звуки жизни – дикий скрежет тормозов, пронзительный крик, да топот любопытных ног.

Кто же плакал по Наталье Ефимовне?
Плакала ее дочь, бедная девочка Юля. Плакала мать, бывшая балерина. Вот, пожалуй, и все. А у Елизаветы Соломоновны родился вскоре ребенок и она, с досрочно выпущенным цензором Козловым, устроила счастливую семью.

И все же был человек не из родственников, тяжело переживший эту ужасную смерть.
Мне приснилась тогда беседка в запущенном парке, в ней сидит Наталья Ефимовна в повязке, поддерживающей челюсть. Она машет рукой, подзывая меня страдальческим взглядом неживых глаз.
Часто вспоминаю я о ней и повторяю про себя – бедная, бедная Наталья.

1991 – 1992 г.


  • 1
Какая грустная история...

Да, очень. Она столько лет лежала в моей памяти, что стала первым моим литературным упражнением.

а это хорошая идея начать читать Ваш журнал с начала;)

Идея хорошая, если Вам не жаль времени!

нисколько)
я уже в 2006-м *)

Спасибо за интерес и терпение!

ну вот я уже и приехала в Бирюлево (товарное). Теперь это все стало немного и моими воспоминаниями тоже - адские бани (в жизни ни разу не была!), гроза на Воргорах, мигрени, распределитель на Ленинском, байдарки, Мещера и ввинчивающийся в забор скунс

ЗДорова! Очень понравились рукописи, превращенные в черновики двоечников, мечтающих о тройке

как-то внезапно так "Аннушка разлила масло", совершенно замечательный рассказ из жизни окружающих.

Какая грустная история :(
Лучшие подруги, кстати, очень часто налаживают таким образом свою личную жизнь.

Спасибо, Линн, что прочли. В этом НИИ была у меня возможность познать жизнь с самых удивительных ракурсов.

  • 1