Category: город

Category was added automatically. Read all entries about "город".

Еще про лес

Нетрудно заметить, что все мои лесные заметки про один и тот же лес, куда я стремлюсь всей душой. Скорее всего эта тяга к лесу сформировалась  в первый год жизни, когда наша мама увозила нас в парк Сокольники  и там на свежем воздухе и полной свободе наслаждалась зрелищем нашего неспешного взросления. В дальнейшем, когда мы с сестрой уже сносно передвигались на двух лапах, наши вкусы разошлись - Розочку потянуло к домашним мирным занятиям, а мне так и не удалось выйти из леса. Я ззастряла в нем всем своим одиноким недолюбленным существом и остается только поражаться, откуда тогда во мне взялось это знание необходимости леса.
Никто, а я тем более, не пытался интересоваться моим индивидуальным устройством, никому не приходило в голову, что две одинаковые девочки могут быть разными, а способ сложения и деления пополам окончательно разрушит надежду на уверенное будущее.
Мое бегство в лес было, разумеется, неосознанным, но я помню, как хорошо и спокойно было мне сидя на ветке дерева упиваться одиночеством. Словно ловкая обезьянка я залезала повыше и устраивалась в своем гнезде, где  хранились недоструганные палки, нож и книга.
Потом детство кончилось, но я еще долго со своими кавалерами лазила по деревьям в надежде найти в таком знакомом переплетении веток ответ на тайные взрослые вопросы.
И чем дольше я живу на этом свете, тем меньше понимаю, как не умея плавать мне удается в нем выплывать. Но я точно знаю, что лес оставался со мной всегда. И тогда, когда я мечтала жить в маленьком городке на берегу океана, и тогда, когда уже почти тридцать лет там живу.





12 ИЮЛЯ

12 июля в воскресенье 1992 года ушла моя сестричка. Мы были близнецами, но радости от поразительного сходства не испытывали никогда, стремясь всеми силами избегать при виде нас улюлюканья люпобытных. Я уверена - без подстрекательства со стороны наш союз мог быть более примиримым, но мы, конечно, друг друга очень любили и другой жизни не представляли.
Вот рассказик про нас.

СОКОЛЬНИКИ
Когда мы родились, парк Сокольники еще был настоящим лесом, хотя сосновым бором назвать его было уже трудно. Первые два года нашей жизни я не помню, но не думаю, что была большая разница между ними и моим третьим, уже осмысленным. Почему мы? - нас всегда было двое, я и моя сестра. И мы были абсолютно похожими близнецами. И наша мама каждый день засовывала нас в коляску и увозила на целый день в парк. Наверное, она одевала нас в какие-нибудь розовые с помпончиками комбинезоны (из американских посылок) и выкатывала тяжелую и глубокую коляску, из которой торчали наши кудрявые головешки, через черный ход на белый свет.
Третья Сокольническая, дом 19, квартира 2.
По этой тихой улице, обсаженной с двух сторон липами, мы с сестрой ходили десять лет. Сначала ездили в коляске, потом уже шли своими окрепшими ножками. Зимой на санках. И никогда на велосипедах. Не было у нас велосипедов. Был у нашего старшего брата, на котором, по очереди, он привозил нас из детского сада, да и то, соседского мальчишки был велосипед, Валерки Макарова. Он жил на втором этаже нашего двухэтажного дома, и была у него сестра Лида – взрослая и строгая девушка с толстой русой косой. Она научила меня, пятилетнюю, вышивать стебельчатым швом. И я была просто потрясена, когда мне удалось на распятой в круглых пяльцах белой салфетке вышить лебедя.
Помню, что на улице было много хулиганов, и однажды, когда наш брат подвез на соседском велосипеде нас к дому, из подворотни вышел чумазый мальчишка и стал задирать нашего брата. Он ему сказал: «Давай стыкнемся!» И наш брат, дорогой наш Аличка, сказал нам: «Идите, девки домой, я скоро приду». И мы пошли, потому что мы очень хорошо слушались нашего брата. Наверное, это было самое крупное первое переживание в нашей жизни. Мы забрались под стол на широкие перекладины и тихо там сидели, пока он не вернулся, слегка потрепанный в бою. Родители, конечно, ничего не знали.
Я не помню, как происходили наши колясочные путешествия в парк. Но мама так часто рассказывала об этом своем счастливом открытии, когда она вдруг догадалась бросить все дела и убежать с нами на волю из этой тесной и страшной квартирки. Она катила нас по Третьей Сокольнической, и люди ахали и улыбались, заглядывая в коляску. И на нашу маму прохожие заглядывались, потому что она была очень красивая и на щеках у нее всегда был удивительный нежный румянец.
В те времена за вход в парк надо было платить, но биллитерши, полюбившие нас и нашу маму, уже издалека ее примечали и пропускали бесплатно. И наша мама, дав, как всегда, возможность биллитершам всласть нами налюбоваться, проходила через турникет и очень скоро оказывалась в настоящем лесу, потому что в те времена парк Сокольники на большую свою часть состоял из прекрасного леса, в котором росли грибы, прыгали зайцы и спокойные рогатые лоси выходили на солнечные поляны. Мы с Розочкой с утра до вечера ползали по мягкой и чистой травке и первые свои шаги сделали там же. Как же это было мудро – дать нам возможность напитать свое младенчество свежим воздухом леса! Не думаю, что наша мама вполне понимала цену этой беспечной лесной жизни, она просто сбегала из дома, но это была именно награда ей за весь ужас уже казавшейся прожитой жизни. Жаль только, что награда была такой мизерной, и такой краткосрочной.
Когда нам исполнилось по три года, ежедневные прогулки в парк прекратились, но зато по воскресеньям мы теперь ходили в парк с папой и мамой. Парк все еще оставался прежним, только вход в него был теперь бесплатным. Надо сказать, что избавление от коляски обрушило на нас с сестрой огромное количество впечатлений, и они все обитали в парке. Мне кажется, что вторым цветом, после травы, стал для меня розовый песок, которым посыпали парковые дорожки. А первым осознанным звуком не крики вечно пьяных соседей, а легкий хруст розового песка под подошвами крошечных ботинок.
Мы с Розочкой быстро растем, нам уже по пять лет и дорога в парк нам так же знакома, как каждый день нашего милого детства. Мы идем по нашей улице со старыми липами, и уже знаем, что в конце улицы, справа – почта. Наш папа часто уезжает в командировки, и мы мамой ходим на почту и по очереди носим письма и опускаем в ящик. Направо идет Остроумовская улица, на которой высится пожарная каланча, но мы идем прямо, переходим площадь и минуя метро выходим на широкую дорогу, ведущую в парк. На обочинах дороги сидят старые китайцы и торгуют своим волшебным, легким как сон, разноцветным счастьем.
Мы с Розочкой побаиваемся этих китайцев с фальшивыми улыбками на пергаментных лицах, и тянем родителей к тетке с простым деревенским лицом, в руках у которой связка вожделенных мячиков с опилками внутри. Нам покупают эти мячики, в меру тяжеленькие на длинных резинках, и мы с Розкой тут же забываем про наш страх и рассматриваем мячики, обернутые в блестящую фольгу и туго замотанные простыми нитками.
Мы входим в парк и наперегонки бежим к нашему любимому дереву. Это дерево-зонтик. Мы долго под ним прячемся, а родители делают вид, что нас ищут. Потом мы носимся вокруг фонтана, нам покупают мороженое и воздушные шары, мы уходим в лес и возвращаемся, когда начинает темнеть.
В парке играет духовой оркестр.

Margosha Neyman's photo.

Продолжение Москвы

А про Москву я помню, обещала, но, кроме встреч с близкими и болтания по знакомым улочкам, что еще могло оставить след в моей душе.  Разве только памятник Мандельштаму в Старосадском. Я всегда его навещаю и каждый раз вижу на нижнем кубе следы мочи, оставленные играющими в домино и пьющими пиво козлами в небольшом выложенном плиткой загончике. Уверена, что выше пъедестала они башку не задирали.  На этот раз выкорчевана вся плитка и нет скамейки.
Осип Эмильевич смотрит в небо, а за его головой трудолюбивые таджики строят для начальства.

Можно по-разному провести время в городе, где ты вырос, и где прошла большая часть жизни. В моем случае этот город стал декорацией к прошлому. И мне уже почти все равно, что сделали и делают с городом безграмотные хамы. Я вижу толпы довольных людей с детьми и собаками, молодежи много прилично одетой, вот только стариков и инвалидов в этот раз совсем мало. Куда-то подевались.
Я въехала в Москву на День города. Моросил мелкий холодный дождик, москвичи гуляли, было весело.  Особенное оживление наблюдалось вокруг разноцветных глиняных зверей в виде лошадей, свинок и баранов, с которых дамы всех возрастов улыбались в камеры своим кавалерам.  Много интересного было в этот день в городе, но нам не удалось охватить всего. Прошли по Тверской и через Александровский сад с наряженными по-старинному бырышнями да императрицами скрылись от дождя в Манеже.
В другой день, уже к концу моих каникул, прошлись по Бульварному кольцу, до которого умельцам переделок добраться, к счастью, не так легко, как до Садового.
Безумный памятник Шолохову с тонущими лягушками, скамейки, на которых из большого восточного семейства помещается одна очень толстая женщина в платке до глаз и цветастом наряде, ее бойко фотографирует на айфон юркий мужичок в парадной тройке и чищенных туфлях с острыми носами.  Детская площадка, где изредка играли мои дети. И очень полезное сооружение из прошлых времен – подземный сортир с вынесенными на поверхность двумя столбами, указывающих направление в преисподнюю для мужчин и дам.  Я смело ринулась вниз по бурым замшелым ступеням, быстро соображая, на какой срок хватит мне сил задержать дыхание. Но, войдя в просторную залу с умывальниками и увидев множество кабинок с дверьми, я усмехнулась своему преувеличенному воображению и толкнула ногой дверь в кабину, где меня ожидало средневековое пыточное устройство с жуткой в полу дырой и приспособлениями по бокам  для галош.
Нет, я не вылетела пулей из подземного сортира, но, обойдя несколько раз сооружение, сообразила наконец, как можно им воспользоваться.  Безвыходное положение, знаете ли, обязывает. Тем более, что несмотря на вонь, было не очень грязно и не шло ни в какое сравнение с давней историей, приключившейся со мной на заре туманной юности, во времена, когда организм еще не знает всех своих возможностей.

В тот день я осталась ночевать у брата на Речном вокзале, чтобы с утра, не торопясь, дойти до платформы Ховрино, проехать до Курского вокзала и, встретившись с остальной компанией, отправиться по нашему ежегодному маршруту во Владимир. На мне были блестящие ботиночки на каблучках и длинное почти кожаное пальто. Оно, действительно,  выглядело шикарно, только на ремне было набито множество бесполезных заклепок, которые быстро сняли мои друзья, два брата, работавшие в соседнем доме в ателье. Это были очень умные братья, оба кандидата наук. Они в этом ателье занимались металлоремонтом.
Мы с братом позавтракали и пошли через небольшой лесок к платформе Ховрино, где я заметила, что моя обувь для путешествий не годится. Но что значит такое мелкое неудобство в прекрасный свободный весенний день!
Когда мы услышали шум электрички, мы побежали и успели забраться на  одну из чудовищных железных лестниц, с которой подходящая электричка была видна целиком. Брат, который уже давно тащил меня за руку, протащил еще и по длинному мосту над путями и, оставив на верхней ступеньке самостоятельно спускаться, в несколько прыжков достиг еще открытых дверей первого вагона и вместе с кондуктором наблюдал, как я на ватных ногах сползла с лестницы и в полном обмороке ввалилась в вагон.
Мы доехали до Курского, объединились с компанией и уже безо всяких хлопот двинулись во Владимир. Через несколько остановок мне нестерпимо понадобился сортир.
Я опущу перечисление остановок, название каждой из которых отзывалось в моем мочевом пузыре острым страданием. Тем более, что с обозначением этих  остановок уже наигрался незабвенный Веничка.
Проехали Петушки. Доехали до Владимира. Я в ботиночках и пальто, застыв в дверях  вокзальной уборной,  через смертный туман, уже застилавший мое зрение, увидела под высоким мутным потолком залитую нечистотами площадь, по окружности которой безо всяких загородок, расставив ноги на сталагмитных галошных педалях, справляли нужду люди.
В обморок я не завалилась, но мой терпеливый рефлекс был настолько потрясен, что мы с ним еще проехали на местной электричке остановку до Боголюбова, и только там, спустившись с насыпи, затерялись среди природы.
А гулянье в тот день вышло абсолютно замечательным. Помню, как на каких-то холмах напало на нас неукротимое веселье. Мы тогда с моим неизменным приятелем Пашкой поменялись одеждой – я нацепила его телогрейку, а он как-то исхитрился влезть в мое почтикожаное пальто, и мы с воплями скатывались с еще не полностью обросших травой холмов.
А сегодня я узнала, что он стал лауреатом литератутной премии за ни на секунду не прерываемый труд о судьбе, достоинстве и величии поэта О.М.Мандельштама.
 

ОТСУТСТВИЕ

Мне кажется, что мы постоянно изобретаем надежду на необходимость нашего здесь присутствия. Но стоит только
 на время исчезнуть, как сразу становится ясно - это выдумка с ног до головы.
Есть мы, нет нас - никакой разницы,  - жизнь будет продолжаться. И не только в  "Ж".  Однако в жж есть перед реальным существованием одно неоспоримое преимущество - здесь можно исчезнуть и возродиться! И кто-то обязательно твоему возвращению будет рад!:)
Вчера ночью мы вернулись из НЙ, проводив наших гостей. И, подъезжая к дому, нарвались на самую настоящую облаву - полиция перекрыла дорогу и обнюхивала пассажиров на предмет запаха алкоголя. Все, разумеется, вежливо, но мы потеряли полчаса и были несколько удивлены. В Нью Йорке посетили "Метрополитен", покатались в диких пробках по городу, перед отъездом заехали на Брайтон Бич в поисках сушек с маком и не нашли роскошного русского магазина, в котором еще три года назад можно было купить все! Вышел из бизнеса - отмывание денег закончилось. Б.Б. оставил на этот раз чрезвычайно тягостное впечатление, особенно после посещения с трудом найденнного сортира в ресторане "Черноморский".
Но все это ерунда по сравнению с удовольствием, полученным от наших гостей!

IMG_2730

IMG_2667

ледяные фигуры

Вчера мы поехали в город глядеть ледяные фигуры. Нам сказали, что их должны были в ночь с первого на второе построить. И мы поехали на них смотреть в наш городской парк в центре Бостона. Мы, правда, немного задумались, какие могут быть фигуры, если вокруг комары летают, но решили ехать, чтобы просто погулять в парке и встретиться с детьми. Заодно и Макса взяли, чтобы не скучал. В парке такая немыслимая красота, что мы поначалу про фигуры забыли и вспомнили только наткнувшись на небольшое ледяное чучело с ушами, одиноко сидевшее у выхода из парка. Алиска сказала, что мэр Бостона ввиду сложного состояния экономики деньги на лед ветер не бросает, а дает их школам, поэтому у нее такая относительно приличная зарплата. Мы обрадовались и стали наблюдать, как заходит солнце, а ледяными фигурами я насладилась у моей талантливой подружки seaseas. У них в городе хорошо, настоящая зима!





Про моего папу, про уходящее лето и зайчика.

Про папу, зайчика и уходящее лето

Был жаркий летний день, наверное, воскресенье, потому что тогда еще не было двух выходных, и мы с сестрой Розочкой и с нашими мамой и папой поехали на дачу в Речник. В те времена это было прекрасное запущенное место, отданное для постройки дач работникам Министерства Речного флота, в котором папин брат, дядя Миша, был большим начальником. И они с нашим папой построили домик, и сад был там яблочный, и крыжовник желтый, сладкий, мохнатый. И нам с Розкой было тогда по десять лет.
Обычно мы ехали на метро до Белорусской, а там на автобусе до Плотины, если у нас был пропуск. На Белорусской было просторно и чисто, кругом продавали цветы, а на площади перед вокзалом стоял большой и добрый Горький с длинными железными усами.
И вот мы едем в автобусе, и остается несколько остановок, и уже через десять минут мы с Розкой будем плавать по-собачьи в дивной теплой Москва-реке с песчанным пляжем, тогда еще не разделенным на мелкие клетушки колючей проволокой.
Вдруг, на предпоследней остановке папа выходит из автобуса и пристраивается в очередь за квасом. Это было так неожиданно и дико, что мама даже сразу не поверила, подумала, что это у нее от жары галлюцинация. А папа делает ей знак рукой, чтобы не переживала и ехала спокойно, а он потом сам на дачу придет. Мы тогда с Розкой тоже очень расстроились, гляда на нашу негодующую маму. А папа напился квасу - жарко-же - и пришел себе на дачу, напевая песенку, в белой шляпе.
Мама потом несколько дней с ним не разговаривала.
Это просто невообразимо, как они вместе прожили жизнь.

А зайчика папа делал из носового платка. Он быстро что-то крутил и завязывал и получался настоящий зайчик с ушами. Совершенно прекрасный зайчик. Папа делал его нам очень часто и этот зайчик, полностью насытив нас своим волшебным появлением, остался в далеком детстве и я забыла о нем. А вчера вдруг вспомнила! Но я никогда не видела, как папа его делал. Я положила перед собой платок и задумалась. А пока я думала, мои руки сами завязали два узелка и еще один, из которого вылезли уши. Это был он, папин зайчик! Я не могла поверить.

БИЛЕТЫ В МОСКВУ

- Ты понимаешь, говорит Мех скорбно, - я не зарабатываю столько, сколько мы тратим.
Нет, не зря он выбрал в жены меня. Долго выбирал, ничего не подходило, так, наверное, и остался бы при своих интересах, но тут, к счастью, меня нашел.
Я говорю: «Ну и ладно, и не надо мне никуда ехать, лучше я дома летом побуду, зубами займусь.» И тихо пошла мыть посуду, только воду погромче пустила и
голова заболела. Странная у меня голова - мне уже хорошо, а ей все чего-то надо.
Тут Мех позвал. Я воду прикрутила и пошла смотреть, зачем зовет, а он, оказывается, билет уже купил и сидит, посмеивается. А у меня уже такая мигрень, что ничего не соображаю. Наговорила ему много хороших слов, поцеловала и спать пошла с таблетками. А с утра, как ненормальная, стала заполнять формы на визу. Это очень важно заполнить визу, без нее меня в Россию не пустят. Вот тем, кто покинул страну после начала девяностых, виза не нужна, у них есть российский паспорт и чувствуют они себя вполне по-хозяйски что здесь, что там. Ну и что, что они живут в Америке, душой-то они там, на родине, а живут на две страны, потому что так решили. Главное, не спутать, в каком кармане какой паспорт лежит. Захотел такой человек в Россию съездить и до границы он американский, а уже в Шереметьево, или там, в Домодедово, свой, русский гражданин. Выходит он из аэропорта и с высоко поднятой головой шагает как хозяин необъятной родины своей.

А у меня другое. Я эмигрировала из России в 87-м и мой бывший муж, талантливый математик, работавший истопником в детских яслях, очень хотел уехать из России, чтобы чувствовать себя свободным и заниматься своим делом. Когда мы поженились, я еще не очень понимала необходимости отъезда,. И даже не рождение моих прекрасных детей в нечеловеческих условиях, а белые глаза гневных чиновников резко продвинули мое понимание необходимости бежать. И мы бежали как настоящие беженцы, уплатив государству за отобранные паспорта, без единого документа, кроме выездной визы, которая отличалась от куска дешевой туалетной бумаги несколькими строчками текста с печатью.

Особенно резко продвинулось мое понимание после двух случаев, когда я, наконец, поняла разницу между служащими и мыслящими. Первый происходил в райкоме партии, где сидящие за длинным столом упитанные женщины в крепдешиновых платьях и один мужчина с блудливыми глазами и в галстуке объясняли моему мужу и мне, что гуляем мы на свободе по чистому недоразумению. А одной женщине в крепдешиновом платье прямо плохо стало, когда мой бывший муж заявил, что так же, как и она, желает выезжать за границу и питаться едой из распределителей. И ,придя в себя, но еще с красной и оскорбленной мордой, она вопила, что да, она таки ездит и будет ездить за границу, а такие, как мы, должны гнить за тюремной решеткой. И злые слезы стояли в ее мутных глазах.

Второй случай произошел в метро. Время было тогда совсем скверное, телефонные разговоры прослушивались, Толик Щаранский, близкий наш друг, уже давно сидел и чтобы сесть моему б. мужу не хватало какого-то полшага.

Ну и мы с мамой моего б. мужа очень старались удержать его от этого полшага. Но ему было очень скучно все время рассчитывать свои шаги и он по телефону договаривается с иностранцами о встрече в метро, чтобы затем привезти их к нам на квартиру и уже там задушевно общаться. И слышать он ничего не хотел. Тогда я, зная время и место встречи, заранее пошла в это метро и спрятавшись за колонной у турникетов стала наблюдать за перроном, на котором толпились ожидающие. И вот, подходит поезд, народ в него заходит, поезд уезжает, а несколько граждан с известной выправкой, но в штатском, остаются и задумчиво так, будто не успели в вагон влезть, по перрону прогуливаются. Прошло еще несколько поездов, а они все ходят. А я с интересом наблюдаю и уже боюсь пропустить мужа, которого сторожу у турникета.

Наконец, из очередного поезда вываливается несколько веселых иностранцев и топтуны заметно оживляются. Таким образом на перроне образуются две группы, одна из которых наживка, и обе с нетерпением ждут улова.

Я успела перехватить запыхавшегося мужа и ему так и не удалось испытать настоящего ужаса тюрьмы и лагерей.

И теперь, чтобы приезжать в Россию, где у меня родные, близкие и могилы, надо показывать ту самую визу, иначе кто ж поверит, что я не прячу российский паспорт в потайном кармане. А если визы нет, значит я уезжала с паспортом, который просрочен и надо платить деньги и его продлевать. И ничем, кроме этой бумажки, доказать нельзя, что уехал ты из России в то время, когда у тебя отбирали паспорт.

Хорошо, что моя старшая Алиска интересуется историей семьи и сохранила в специальной деревянной коробочке (у нее в свое время была целая коллекция таких коробок, которые она брала бесплатно в табачной лавке на Harvard square) этот расползающийся в руках документ.

Если честно, я до конца не понимаю, зачем им этот «документ», когда я, отправляясь в Россию, покупаю въездную визу по цене половины билета. Я уже не буду говорить, чего стоит заполнить бумаги, потея над каждым словом. Строго там у них с этим.

Если интересно, почему «крепдешиновые платья», - об этом пишет в своей книге Надежда Яковлевна Мандельштам.

28 июня

Я хорошо представляю себе Донские проезды, мне часто приходилось по разным поводам посещать эти места, но теперь мне с трудом удалось придумать, какое метро ближе всего к Донскому кладбищу. И, к моему великому удивлению, я под страшным палящим солнцем добралась до ворот, вырезанных круглой аркой в монастырской низкой стене, и направилась к колумбарию, где захоронен прах моих родителей. Я шла и радовалась, что уже хорошо знаю этот дворик, покрытый травой, деревья и скамеечку прямо перед белой мраморной плитой, на которой нарисованные моим братом сначала мамин портрет и через десять лет папин.
Два часа я ходила в колумбарных лабиринтах с нулевым результатом. Уже давно голова моя раскололась от жары, и из чувств, переполнявших меня еще недавно, осталось только удивление, что еще жива, а ноги двигались сами по себе, уже не связанные ни с какими мозговыми функциями, и каждый шаг казался мне последним тем более, что плиты под ногами были выломаны и хождение по ним требовало уже давно исчезнувшего внимания. К концу второго часа мне стало казаться что за каждым новым поворотом возникнет знакомый дворик и тогда я вышла на дорогу и нашла крупного мужчину в штиблетах с острыми носами и в штанах из дорогого сукна. Не знаю, почему, но он пошел со мной на поиски, а потом зарылся у себя в конторе в архивы и привел меня в совершенно незнакомое место, где не было ни дворика, ни травы, ни скамейки, а была между стенами площадка, выложенная розовым кирпичом, а на нем с небольшим промежутком зеленели, покрытые зеленой рогожей, просторные квадраты будущих могил с табличками - резервные. Он указал на мою плиту и, что-то бурча под нос, скрылся. Я уселась перед своими родителями на край резервной могилы и силы возвратились ко мне. Я положила на полочку под плитой две прекрасные розы, разделившие со мной это изнурительное странствие.

СОКОЛЬНИКИ

Когда мы родились, парк Сокольники еще был настоящим лесом, хотя сосновым бором назвать его было уже трудно. Первые два года нашей жизни я не помню, но не думаю, что была большая разница между ними и третьим, уже осмысленным, когда наша мама увозила нас на целый день в парк. Наверное, она одевала нас в какие-нибудь розовые с помпончиками комбинезоны (из американских посылок в послевоенную Москву) и выкатывала тяжелую и глубокую коляску, из которой торчали наши кудрявые головешки, через черный ход на белый свет.
Третья Сокольническая, дом 19, квартира 2.
По этой тихой улице, обсаженной с двух сторон липами, мы с сестрой ходили десять лет. Сначала ездили в коляске, потом уже шли своими окрепшими ножками. Зимой на санках. И никогда на велосипедах. Не было у нас велосипедов. Был у нашего старшего брата, на котором, по очереди, он привозил нас из детского сада, да и то, соседского мальчишки был велосипед, Валерки Макарова. Он жил на втором этаже нашего двухэтажного дома, и была у него сестра Лида – взрослая и строгая девушка с толстой русой косой. Она научила меня, пятилетнюю, вышивать стебельчатым швом. И я была просто потрясена, когда мне удалось на распятой в круглых пяльцах белой салфетке вышить лебедя.
Помню, что на улице было много хулиганов, и однажды, когда наш брат подвез на соседском велосипеде нас к дому, из подворотни вышел чумазый мальчишка и стал задирать нашего брата. Он ему сказал: «Давай стыкнемся!» И наш брат, дорогой наш Аличка, сказал нам: «Идите, девки домой, я скоро приду». И мы пошли, потому что мы очень хорошо слушались нашего брата. Наверное, это было самое крупное первое переживание в нашей жизни. Мы забрались под стол на широкие перекладины и тихо там сидели, пока он не вернулся, слегка потрепанный в бою. Родители, конечно, ничего не знали.
Я не помню, как происходили наши колясочные путешествия в парк. Но мама так часто рассказывала об этом своем счастливом открытии, когда она вдруг догадалась бросить все дела и убежать с нами на волю из этой тесной и страшной квартирки. Она катила нас по Третьей Сокольнической, и люди ахали и улыбались, заглядывая в коляску. И на нашу маму прохожие заглядывались, потому что она была очень красивая и на щеках у нее всегда был удивительный нежный румянец.
В те времена за вход в парк надо было платить, но биллитерши, полюбившие нас и нашу маму, уже издалека ее примечали и пропускали бесплатно. И наша мама, дав, как всегда, возможность биллитершам всласть нами налюбоваться, проходила через турникет и очень скоро оказывалась в настоящем лесу, потому что в те времена парк Сокольники на большую свою часть состоял из прекрасного леса, в котором росли грибы, прыгали зайцы и спокойные рогатые лоси выходили на солнечные поляны. Мы с Розочкой с утра до вечера ползали по мягкой и чистой травке, и первые свои шаги мы сделали там же. Как же это было мудро – дать нам возможность напитать свое младенчество свежим воздухом леса! Не думаю, что наша мама вполне понимала цену этой беспечной лесной жизни, она просто сбегала из дома, но это была именно награда ей за весь ужас уже казавшейся прожитой жизни.
Когда нам исполнилось по три года, ежедневные прогулки в парк прекратились, но зато по воскресеньям мы теперь ходили в парк с папой и мамой. Парк все еще оставался прежним, только вход в него стал бесплатным. Надо сказать, что избавление от коляски обрушило на нас с сестрой огромное количество впечатлений, и они все обитали в парке. Мне кажется, что вторым цветом, после травы, стал для меня розовый песок, которым посыпали парковые дорожки. А первым осознанным звуком не крики вечно пьяных соседей, а легкий хруст розового песка под подошвами крошечных ботинок.
Мы быстро растем, нам уже по пять лет и дорога в парк нам так же знакома, как каждый день нашего милого детства. Мы идем по нашей улице со старыми липами, и уже знаем, что в конце улицы, справа – почта. Наш папа часто уезжает в командировки, и мы мамой ходим на почту и по очереди носим письма и опускаем в ящик. Направо идет Остроумовская улица, на которой высится пожарная каланча, но мы идем прямо, переходим площадь и мимо метро выходим на широкую дорогу, ведущую в парк. На обочинах дороги сидят старые китайцы и торгуют своим волшебным, легким как сон, разноцветным счастьем.
Мы с Розочкой побаиваемся этих китайцев с фальшивыми улыбками на пергаментных лицах, и тянем родителей к тетке с простым деревенским лицом, в руках у которой связка вожделенных мячиков с опилками внутри. Нам покупают эти мячики, в меру тяжеленькие на длинных резинках, и мы с Розкой тут же забываем про наш страх и рассматриваем мячики, обернутые в блестящую фольгу и туго замотанные простыми нитками.
Мы входим в парк и наперегонки бежим к нашему любимому дереву. Это дерево-зонтик. Мы долго под ним прячемся, а родители делают вид, что нас ищут. Потом мы носимся вокруг фонтана, нам покупают мороженое и воздушные шары, мы уходим в лес и возвращаемся, когда начинает темнеть.
В парке играет духовой оркестр.

Приходите в гости

Стоит только посмотреть на чемодан, сразу сны тоскливые снятся. Будто выхожу я из дома с этим чемоданом, большим и синим, а потом не только забываю его где-то, но и стремительно опаздываю на самолет. Мне все помогают, подают руки и тянут на верную дорогу, которая уходит круто в гору, а у меня совсем нет сил. Когда же, наконец, втащили, я оказываюсь в знакомом безвыходном лабиринте под названием метро. Впрочем, это только сон. А на самом деле я буду в Москве с 15 по 25 мая и приглашаю в гости своих старых и новых друзей. Находиться я буду, как всегда, у метро Щукинская.