Category: дача

РИЖСКОЕ НАПРАВЛЕНИЕ

Мне часто приходилось бывать в местах, по которым совсем недавно проехалась на велосипеде моя дорогая подружка dyrbulschir И когда я прочитала об этом ее чудесном путешествии, в моей памяти началось столпотворение. И мне трудно остановиться на чём-то одном — все, что вспомнилось, кажется теперь необыкновенно интересным и важным. Проще всего с самого начала

СНЕГИРИ

Мы с сестрой уже достаточно взрослые близнецы едем с нашей мамой по рижскому направлению до станции Снегири. Мы едем к маминой подруге тете Нине. Тетю Нину и ее взрослых детей Илью и Галю мы знаем с рождения, потому что Нина самая близкая мамина подруга, они родились и росли в одном небольшом южном городе Умани с великолепным парком и счастливым детством. Детское счастье мамы длилось недолго, всего восемь лет, пока жива была ее мама — необыкновенная красавица и мастерица на все руки. Ее
заменила мачеха, о которой мне ничего неизвестно. Знаю только, что мама, перед тем, как уехать в Москву, жила какое-то время у родственников в Елисаветграде. Но известно мне также, что подруги принимали активное участие в сионисткой организации Бунд и родную старшую сестру Нины за слишком бурную деятельность выслали в Палестину. А мама успешно занималась гимнастикой и крутила на турнике солнце. Им было по восемнадцать, когда они оказались в Москве. Примерно в одно и то же время они вышли замуж и родили своих первых детей, и уже не примерно, а точно в одно время их мужья оказались на фронте. Маме повезло, наш будущий папа вернулся живым, а муж Нины Давид погиб в Берлине в последний день войны.
Нина сама вырастила детей, старшую дочь успешно выдала замуж и, закончив санитарное отделение медицинского института, дочь с мужем и вскоре родившимся ребёнком уехали на Север, где ещё был беспорядок по санитарной части. Помню, как тетя Нина полетела к ним на самолете и ребёнка забрала на воспитание. А сын Иля, так его мы называли, очень похожий на своего отца красивый молодой человек, закончив Архитектурный институт и успешно делавший по специальности карьеру, жениться не торопился и все свободное время готовился к эмиграции в Израиль. Мы с сестрой в те времена ни о чем таком не мыслили, как, впрочем, и обо всем остальном, имеющим непосредственное отношение к жизни, от которой мы прятались в упоительных сопереживаниях чужим книжным героям. Но я хорошо помню, с каким вдохновением Иля занимался подпольным ивритом, без конца слушал вражьи из маленького приёмника голоса, и ничто, кроме государства Израиль, его не волновало, особенно после того, как тетя Нина съездила в гости к своей сестре, той самой, сосланной в Палестину.
Прошло ещё несколько лет, Иля вдохновенно продолжал собираться. Он по-прежнему жил с мамой и без завтрака, в который входил обязательный суп, из дома не выходил. Ко времени, когда были почти закончены сборы, Иля продвинулся по службе и стал начальником отдела. Примерно тогда же возвращается с Севера домой сестра Галя с мужем и уже двумя детишкам, которым на лето необходима дача. И тогда Иля строит дачу. Он, как специалист высокого класса, сначала ее проектирует, а потом начинает строить. Он строит ее долго и тщательно безо всякой помощи, чтобы никто не смог нарушить идеально задуманных пропорций. Мы с нашей мамой довольно скоро стали ездить на дачу в Снегири к тете Нине, которая быстро освоилась с внуками и хозяйством во временной пристройке, где держались потом и кровью добытые строительные материалы и имелся кран с водой. Через несколько лет, когда все дома дачной местности, принадлежавшей серьезной градостроительной конторе, были построены, Иля взялся, наконец, за строительство своей дачи. Я уже не помню, сумел ли он запустить особенных золотых рыбок в небольшой мраморный бассейн, который он распланировал в саду, и я так и не увидела достроенную дачу, на которую ушло много лет его жизни. Но сколько радости доставляли нам поездки в Снегири! Через какой прекрасный лес мы долго шли, потом начиналась широкая глинистая дорога, а дальше болото с камышами, которые я срезала перочинным ножиком и всю оставшуюся дорогу гладила их бархатные спинки, и, наконец, дача с неутомимой тетей Ниной и Илей, поправляющим на носу близорукие очки. Когда начинается приготовление дачного обеда, мы с сестрой несёмся по пыльной дороге мимо давно достроенных дач в речку Истру, тогда ещё чистую, веселую, звонкую. За это время мама с тетей Ниной приготавливают обед и ставят на уже чистый садовый стол тарелки с пылающим борщом. Опускаешь в борщ ложку и она наполняется рубиновым
светом.
— Ешьте, девочки, — говорит нам мама особенным дачным праздничным голосом, — на воздухе быстро стынет. Мы едим и уходим на луг позади участка. Мы ложимся раскинув руки в высокую некошеную траву и тихо прячемся, пока нас не зовут. Пора ехать.

Гусеница в январе

Сегодня утром Мех вышел в огород и нашел там настоящую, мохнатую и черную гусеницу! Уверяет, что когда пошевелил ее палочкой, гусеница открыла глаза и сказала "Доброе утро".  Я скорее схватила удобную стеклянную банку и забрала гусеницу в дом. На дно банки я положила травку, она уже во всю пробивается из забывшей зиму земли, еще два вечно зеленых листа рододендрона, но на мои "Как дела?" гусеница  не откликается. Я думаю, что в лучшем случае она спит.
И как тут не вспомнить восхитительный рассказ Набокова "Рождество"!

IMG_7396

Про моего папу, про уходящее лето и зайчика.

Про папу, зайчика и уходящее лето

Был жаркий летний день, наверное, воскресенье, потому что тогда еще не было двух выходных, и мы с сестрой Розочкой и с нашими мамой и папой поехали на дачу в Речник. В те времена это было прекрасное запущенное место, отданное для постройки дач работникам Министерства Речного флота, в котором папин брат, дядя Миша, был большим начальником. И они с нашим папой построили домик, и сад был там яблочный, и крыжовник желтый, сладкий, мохнатый. И нам с Розкой было тогда по десять лет.
Обычно мы ехали на метро до Белорусской, а там на автобусе до Плотины, если у нас был пропуск. На Белорусской было просторно и чисто, кругом продавали цветы, а на площади перед вокзалом стоял большой и добрый Горький с длинными железными усами.
И вот мы едем в автобусе, и остается несколько остановок, и уже через десять минут мы с Розкой будем плавать по-собачьи в дивной теплой Москва-реке с песчанным пляжем, тогда еще не разделенным на мелкие клетушки колючей проволокой.
Вдруг, на предпоследней остановке папа выходит из автобуса и пристраивается в очередь за квасом. Это было так неожиданно и дико, что мама даже сразу не поверила, подумала, что это у нее от жары галлюцинация. А папа делает ей знак рукой, чтобы не переживала и ехала спокойно, а он потом сам на дачу придет. Мы тогда с Розкой тоже очень расстроились, гляда на нашу негодующую маму. А папа напился квасу - жарко-же - и пришел себе на дачу, напевая песенку, в белой шляпе.
Мама потом несколько дней с ним не разговаривала.
Это просто невообразимо, как они вместе прожили жизнь.

А зайчика папа делал из носового платка. Он быстро что-то крутил и завязывал и получался настоящий зайчик с ушами. Совершенно прекрасный зайчик. Папа делал его нам очень часто и этот зайчик, полностью насытив нас своим волшебным появлением, остался в далеком детстве и я забыла о нем. А вчера вдруг вспомнила! Но я никогда не видела, как папа его делал. Я положила перед собой платок и задумалась. А пока я думала, мои руки сами завязали два узелка и еще один, из которого вылезли уши. Это был он, папин зайчик! Я не могла поверить.

ИНКА

ИНКА

Родилась 18 июня в 1951 году.
В 2000 была сбита машиной в Израиле.

Посвящается Евгении Яковлевне.

Когда я думаю про Инну, первое, что я вижу - виноград. Тяжелые зеленые гроздья винограда на праздничном столе. Пока Инка вынимает из печки свои необыкновенные пироги, я ножницами разделяю грозди на отдельные мелкие веточки. И вот уже не только цвет, а еще запахи и звуки. Пироги готовы и лежат каждый в своем блюде. От запахов можно сойти с ума. Только Инка может так быстро, весело и вкусно приготовить пир. Я стараюсь не спешить с виноградом, тем более, что это занятие так совпадает с моими представлениями об этих плодах. Я, так же, как и Инка, ненавижу обглоданный виноградный скелет.
- Хачапури, - отвечает она про пирог кому-то из гостей. В нарастающем гуле все подходящих людей ее голос ни с каким не спутать. Он какого-то необыкновенно праздничного тембра. И это не только по праздникам. Он такой всегда.

С Инкой и Мишей всегда было легко и приятно. Мишка был замечательный мальчик. Он часто приезжал на Щукинскую и гулял со мной и маленькой Алиской в парке. Вот только часто его умные близорукие глаза становились несоответственно возрасту печальными. Он уехал в Израиль с мамой на несколько лет раньше сестры. Работал в институте Вейсмана. Тяжелая болезнь неожиданно обрушилась на него и спасти могла только пересадка костного мозга.
У Инки и Миши оказалась стопроцентная совместимость, но он умер, потому что операция была сделана слишком поздно. Инкину семью не выпускали три года.
Спасение жизни было слишком мелким поводом для внимания отупевших от власти российских чиновников.

В Москве мы жили рядом и дети у нас рождались друг за другом. Моя Алиска, ее Дашка, мой Минька, ее Марьяшка, и уже через много лет, у меня в Америке – Белка, у нее в Израиле – Габик. И ему было восемь, когда Инки не стало.

Однажды был такой особенный день, когда мы с Инкой поехали по магазинам закупать необходимые в дальнюю дорогу сувениры. Мы ждали тогда разрешения, не предполагая, что окажемся первыми в ряду отказников. Купили жостовские подносики, еще какую-то ерунду и неожиданно, в загородном универмаге наткнулись на немецкие пальто, длинные, из мягкой шерсти. Инка выбрала себе серо-розовое, а я просто серое. И долго мы эти пальто носили. Следующие одинаковые пальто были у нас из американских посылок. Такие из искусственной кожи на рыбьем меху роскошные коричневые пальто, которые с треском лопались на морозе.
Очень часто, по вечерам, на уютной щукинской кухне за круглым столом, покрытым клеенкой с фруктово-овощным узором, играли в “Монополию” и в “Эрудит”. За этими играми Инка потрясала меня своим ровным, живым и веселым терпением. Из монопольных фигурок она всегда выбирала себе утюжок.
Ну, что же еще? Квартира в Строгино, бешеные закаты на незастроенном еще горизонте, трамвайный круг с бегущими, как часовые стрелки, трамваями быстро отсчитывает время и уже уехали Евгения Яковлевна с Мишкой.
Последнее лето перед отъездом впервые не снимается для детей дача и Инка с Витей и девочками приезжают с утра в Речник, а вечером на маленьком пароходике уезжают в Строгино.
В то лето был неслыханный урожай яблок и целыми днями мы их поедали, не в силах прекратить это дивное занятие. Но яблок было так много, и так они бездарно пропадали, что решили мы с Инкой их насушить. Целый день мыли, резали и раскладывали на простынях, положенных на крышу. А на следующий день пошел дождь. Единственный в этот яблочный месяц.
В саду, за деревянным с шаткими ногами столом, обедали, шли купаться на печанные карьеры позади дачи, валялись в гамаке, Длинные летние дни были наполнены теплом и покоем, из которых вылетали, как чудесные бабочки, смех и счастливые вопли наших детей.
Инка в то лето вязала скатерть. Крючок, повторяя характер умелой руки, ловко и незаметно делает тонкие узоры . Инка стоит в проеме дачного окна и чем дольше я вглядываюсь в прекрасное лицо, тем лучше вижу, как она похожа на Мадонну Литту.