Category: дети

СЕРЕБРЯНАЯ ЛОЖЕЧКА

Я увидела ее на страничке Alisa Rodny. Алиса написала, что эта ложечка досталась ей от мамы, то есть от меня.
А у меня она появилась давно, в далеком детстве. И ложечек этих было две — на каждую из дочек-близнецов нашего папы. Он привёз их нам в подарок из командировки.
И я так и не понимаю, как нашему папе, нежному еврейскому мальчику из семьи раввинов, рано вкусившему модную в то время пролетарскую свободу, прошедшему через ад войны и его продолжения в виде счастливого выживания в немыслимых условиях, пришла в голову идея с попугайчиками.
Как же мы с Розочкой любили эти ложечки! Мы готовы были есть ими даже клецки, а различали мы попугаев по перышкам — у них на хвостах они были разные — у розочкиного желтое, у моего оранжевое.
Прошло много лет, у нас с Розочкой родились дети, которые тоже ели этими ложечками. А потом у моей сестрички на Ленинском проспекте завелись клопы. Их пришли морить две тетки с ведрами и после мора исчезла розкина ложечка с попугайчиком. А свою я увезла в Америку.
Однажды, когда у меня уже были все мои дети, и коты, и собака, и муж, и дом с такими удобствами, какие моим родителям не снились, ложечка пропала. Я искала ее до глубокой ночи и не было места, куда я ни заглянула.
В глухом отчаянии я заснула и мне приснилось, что ложечка в контейнере с мусором, мешки из которого утром должна была забрать мусорная машина.
Еле дождавшись рассвета я распотрошила мусор и нашла ложечку с попугайчиком.

РИЖСКОЕ НАПРАВЛЕНИЕ

Мне часто приходилось бывать в местах, по которым совсем недавно проехалась на велосипеде моя дорогая подружка dyrbulschir И когда я прочитала об этом ее чудесном путешествии, в моей памяти началось столпотворение. И мне трудно остановиться на чём-то одном — все, что вспомнилось, кажется теперь необыкновенно интересным и важным. Проще всего с самого начала

СНЕГИРИ

Мы с сестрой уже достаточно взрослые близнецы едем с нашей мамой по рижскому направлению до станции Снегири. Мы едем к маминой подруге тете Нине. Тетю Нину и ее взрослых детей Илью и Галю мы знаем с рождения, потому что Нина самая близкая мамина подруга, они родились и росли в одном небольшом южном городе Умани с великолепным парком и счастливым детством. Детское счастье мамы длилось недолго, всего восемь лет, пока жива была ее мама — необыкновенная красавица и мастерица на все руки. Ее
заменила мачеха, о которой мне ничего неизвестно. Знаю только, что мама, перед тем, как уехать в Москву, жила какое-то время у родственников в Елисаветграде. Но известно мне также, что подруги принимали активное участие в сионисткой организации Бунд и родную старшую сестру Нины за слишком бурную деятельность выслали в Палестину. А мама успешно занималась гимнастикой и крутила на турнике солнце. Им было по восемнадцать, когда они оказались в Москве. Примерно в одно и то же время они вышли замуж и родили своих первых детей, и уже не примерно, а точно в одно время их мужья оказались на фронте. Маме повезло, наш будущий папа вернулся живым, а муж Нины Давид погиб в Берлине в последний день войны.
Нина сама вырастила детей, старшую дочь успешно выдала замуж и, закончив санитарное отделение медицинского института, дочь с мужем и вскоре родившимся ребёнком уехали на Север, где ещё был беспорядок по санитарной части. Помню, как тетя Нина полетела к ним на самолете и ребёнка забрала на воспитание. А сын Иля, так его мы называли, очень похожий на своего отца красивый молодой человек, закончив Архитектурный институт и успешно делавший по специальности карьеру, жениться не торопился и все свободное время готовился к эмиграции в Израиль. Мы с сестрой в те времена ни о чем таком не мыслили, как, впрочем, и обо всем остальном, имеющим непосредственное отношение к жизни, от которой мы прятались в упоительных сопереживаниях чужим книжным героям. Но я хорошо помню, с каким вдохновением Иля занимался подпольным ивритом, без конца слушал вражьи из маленького приёмника голоса, и ничто, кроме государства Израиль, его не волновало, особенно после того, как тетя Нина съездила в гости к своей сестре, той самой, сосланной в Палестину.
Прошло ещё несколько лет, Иля вдохновенно продолжал собираться. Он по-прежнему жил с мамой и без завтрака, в который входил обязательный суп, из дома не выходил. Ко времени, когда были почти закончены сборы, Иля продвинулся по службе и стал начальником отдела. Примерно тогда же возвращается с Севера домой сестра Галя с мужем и уже двумя детишкам, которым на лето необходима дача. И тогда Иля строит дачу. Он, как специалист высокого класса, сначала ее проектирует, а потом начинает строить. Он строит ее долго и тщательно безо всякой помощи, чтобы никто не смог нарушить идеально задуманных пропорций. Мы с нашей мамой довольно скоро стали ездить на дачу в Снегири к тете Нине, которая быстро освоилась с внуками и хозяйством во временной пристройке, где держались потом и кровью добытые строительные материалы и имелся кран с водой. Через несколько лет, когда все дома дачной местности, принадлежавшей серьезной градостроительной конторе, были построены, Иля взялся, наконец, за строительство своей дачи. Я уже не помню, сумел ли он запустить особенных золотых рыбок в небольшой мраморный бассейн, который он распланировал в саду, и я так и не увидела достроенную дачу, на которую ушло много лет его жизни. Но сколько радости доставляли нам поездки в Снегири! Через какой прекрасный лес мы долго шли, потом начиналась широкая глинистая дорога, а дальше болото с камышами, которые я срезала перочинным ножиком и всю оставшуюся дорогу гладила их бархатные спинки, и, наконец, дача с неутомимой тетей Ниной и Илей, поправляющим на носу близорукие очки. Когда начинается приготовление дачного обеда, мы с сестрой несёмся по пыльной дороге мимо давно достроенных дач в речку Истру, тогда ещё чистую, веселую, звонкую. За это время мама с тетей Ниной приготавливают обед и ставят на уже чистый садовый стол тарелки с пылающим борщом. Опускаешь в борщ ложку и она наполняется рубиновым
светом.
— Ешьте, девочки, — говорит нам мама особенным дачным праздничным голосом, — на воздухе быстро стынет. Мы едим и уходим на луг позади участка. Мы ложимся раскинув руки в высокую некошеную траву и тихо прячемся, пока нас не зовут. Пора ехать.

Макс пишет

Да, на исходе дней выпала мне радость сказать вам, дорогие маргошины друзья, как много вы для нас значите! Сама она уже не раз об этом вам сообщала, но я решил повторить это признание для тех, кому некогда заглядывать в ее журнал. Тем более, что текст, написанный собакой, выглядит умней и значительней.
Не знаю, как сочинилось такое долгое вступительное слово! Я только собирался привлечь ваше внимание к тому забавному факту, что уже совсем ничего не вижу и потому диктую все это доброй Маргоше, а она стучит по клавишам.
Вся моя семья очень переживает за меня, но мне совсем неплохо! Я даже не догадывался, как в собачьей памяти хранится память о каждой травке, щекотавшей мой нос, о каждом деревце, где я задирал ножку, о всех направлениях, где я бывал молодым и зрячим. А если мне хочется узнать чего-то нового, чего я сам никогда не видел, - Маргоша берет меня на руки и рассказывает с подробностями. Как правило, эти новости не относятся к запахам и звукам,  с этим у меня все в порядке - и аппетит хороший и музыкой мы с Маргошей наслаждаемся вместе.
А новость даже не очень для меня новая, я-то хорошо знаю страшное месте в большом торговом центре, где продают собак. Но Маргоша не соображает его обойти и надолго прилипает к стеклянным клеткам, в которых полуспят напоенные снотворным зельем щеночки.
Меня самого почти пятнадцать лет назад забрали оттуда, но я хорошо помню этот ужас, когда забирают других и надежды на спасение уже не остается. Вот и на этот раз Маргоша все никак не може забыть этих собачек, даже снимок сделала, и говорит, что надо договориться с полицейскими, которых там много и у всех большие животы и сонные лица, будто их тоже поят зельем, зайти туда ночью и унести всех собачек и раздать тем, кто будет их любить как своих детей.


Вот небольшой отрывок из моих дневников.
"Не знаю почему, но меня забрали в большой собачий магазин и посадили в ужасную клетку, из которой я жалобно выглядывал на покупателей. Но они все проходили мимо и вскоре меня уценили, потому что никто не хотел меня. Я забивался в угол вонючей клетки и тихонько плакал от одиночества и несчастной моей судьбы. Особенно стало страшно, когда вдруг стали исчезать никем не купленные собаки.

И вот, когда я уже перестал надеяться, в магазин пришла небольшая девочка с папой и мамой. Я уже много перевидал и детей, и взрослых, но такой девочки никогда не видел! Она вошла и в магазине зазвенели золотые колокольчики и даже толстая кассирша в татуировке заулыбалась. Я стоял на ослабевших задних ножках и, держась передними за прутья клетки, закрыл глаза от страха, что и на этот раз не возьмут. Но девочка пошла прямо ко мне и протянула руки и стала гладить меня через решетку, а через пять минут на ее руках я покинул навсегда страшный собачий питомник.
Девочка по имени Аннабел несла меня на руках и так бережно прижимала к себе, что я не мог сдержать слез и прятал морду в ее густых золотисто-каштановых локонах."
А это я сейчас.

Ребенок пишет

Читать Мишуля еще учится, а вот пишет уже давно. И если раньше ее слова состояли из случайных букв, то теперь они уже осмысленные.


ВОВЧИК

Зимой можно не только о погоде. Можно и о любви.

Image may contain: food

Однажды на снегу появляется настоящий круглый рыжий апельсин. Какое-то время он неподвижно висит, а потом вдруг начинает прыгать, как игрушечное солнце. Даже сейчас, когда я вспоминаю, - несомненно был апельсин и ничего больше. А потом проявляется зимний парк, синее жизнерадостное небо, мои румяные дети, наперегонки бегущие к этому удивительному апельсину, которого зовут, как кошку, Юю.
Дети уже освоили нехитрые правила и по очереди играют с новой игрушкой, а я, как заждавшийся в детдоме ребенок, медленно иду навстречу высокому седому человеку с синими, как небо, глазами. Откуда он знает, как устраивать на снегу праздник? Где он добыл эту Юю? Может быть он фокусник? Нет, он не фокусник, он физик, он - мастер на все руки и ноги, он любит музыку, горные лыжи и поэзию, он читает мне Пушкина по ночам, когда дети спят, и телефонная трубка дрожит в моих руках.
Небольшой парк, где мы целыми днями гуляем, состоит из центральной клумбы и пяти расходящихся от нее аллей. Это место, пожалуй, одно из самых дорогих мне, хотя часть жизни, прожитая в устрашающей близости с родителями моего первого мужа, была нелегкой. К счастью, парк был через дорогу.
Вот так и получилось, что появление Вовчика с апельсином было из тех удовольствий, которые парк неизменно мне преподносил. Но он родился не в парке, а в совсем другом месте, с парком, впрочем, имеющим некоторе сходство. Познакомились мы с ним в Консерватории.
В Москве стояла непроходимая поздняя осень, в маленькой квартирке на Щукинской, под стать времени года, тянулись дни, наполненные осуждающими вздохами ни в чем не виноватых стариков и непрерывным кашлем моего маленького сына. Шел второй год с момента получения нашего первого отказа. Долгожданное изгнание, в котором покоилась надежда на будущее, откладывалось на неопределенное время.
Но все-таки было уже немного легче выживать, зная о своей судьбе хотя бы на короткий срок что-то определенное. И я, смирившись с тоскливой своей участью, уже ни на что не надеясь и ничего не желая, кроме покоя, каждый день со своими детьми пересекала дорогу, за которой начинался парк – единственное место с твердой почвой под моими ногами.
На случай лютых зимних холодов у меня имелись белые валенки, подбитые резиной. Они хорошо меня грели, когда я, предпочитая суровые прогулки хроническим поеданиям меня в теплом доме, загуливала с детьми до темноты.
Однажды осенью, в воскресенье, пошли мы с пятилетней Алисой в Большой зал консерватории послушать виолончель, на которой в тот день играла Наталия Гутман. Концерт был дневной и ее номер начинал второе отделение. В антракте мы спустились в буфет и пока мой ребенок отдыхал, поедая пироженое, от музыки, я, наконец, встретилась глазами с человеком, присутствие которого заметила еще спускаясь с лестницы. Его взгляды показались мне не случайными, но я тут же о нем забыла и мы с Алиской побежали слушать виолончель, после чего потихоньку выбрались из зала: ребенок, довольный, что опять на свободе, я – довольная ее свободой. В пользу детей и продолжения своей странной жизни от собственных удовольствий я давно отказалась. Я готова была мириться с тем, что выпало на мою долю, мне казалось, что и этого для меня много. И так бы все и продолжалось, если бы не находились люди с противоположной точкой зрения. Во всяком случае, человек в не новых, но до блеска вычищенных ботинках, спускавшийся теперь рядом с нами по лестнице, такую точку зрения имел.
- Ни к чему это, - думала я, стараясь не перескакивать через две ступеньки.
Остаток лестницы ознаменовал наше знакомство, которое продолжилось у раздевалки, где наши пальто висели рядом, а затем по дороге к метро Краснопресненская мимо зоопарка с остатками морозоустойчивых животных, комментарии к которым за это небольшое время прогулки отразили наше близкое понимание мира. На прощание он попросил разрешения позвонить и мой отказ опечалил его. Он написал свой телефон на трамвайном билетике, я небрежно сунула его в карман. Пока спускалась по эскалатору, еще успела подумать, что похож он на Януша Корчака.
Вскоре наступила зима и я, глядя на своих детей, ныряющих в ярких комбинезончиках в снег, понимала, что все ничтожно по сравнению с этим чудом. А когда они засыпали, на их нежных лицах оживали краски морозного дня и я знала, что лучшей картины я не увижу ни в одном музее мира.
Но вот однажды, незадолго до нового года, я вдруг вспомнила про телефон на трамвайном билете. Я понятия не имела, где может быть этот замусоленный билетик, но желание позвонить, вдруг возникшее в один из мрачных одиноких вечеров, оказалось настолько сильным, что после долгих и безуспешных поисков я нашла случайно уцелевший скомканный билет с едва различимыми знаками телефона.
Он не мог поверить, что я все-таки ему позвонила и за стуком упавшего стула без перерыва удивлялся, радовался и смеялся его голос. Он немного помолчал, когда узнал, что у меня есть еще мальчик, а потом выразил надежду, что нашей дружбе это не помешает, и мне стало его жаль. Для него в одну секунду разрушилось видение божественного полотна, на котором было всего два места. Но во внезапную и бурную его влюбленность мне все-таки пришлось поверить, когда он с удивительно бережной легкостью начал участвовать в моей запущенной судьбе. Ознаменовалось это участие с добычи новогодней елки, с отсутствием которой на тот 1984 год мы с детьми уже смирились. Елка ехала в открытом грузовике и когда мы ее заметили, грузовик уже скрылся в соседнем переулке.
В несколько точно рассчитанных прыжков он догнал грузовик и появился из-за угла с деревом. Он помог втащить елку в подъезд и уехал встречать Новый год к себе в Лианозово. Я решительно не помню, где был мой муж в тот вечер, но зато помню, как мы с детьми украсили елку и как отражались разноцветные огоньки в счастливых детских глазах и как совсем не волновало меня отсутствие даже самого легкого раскаяния за этот, пусть невинный, но все же обман.
Вовчик, - так он попросил себя называть, скорее всего, обратил на нас внимание, находясь в приподнятом от музыки настроении. Ему было тогда пятьдесят два года и он был абсолютно одинок. Вообще-то он был женат и в таком состоянии находился целых шестнадцать лет. Но потом этот брак распался и у него ничего не осталось. Сын его жены, которого он полюбил и воспитывал, как своего ребенка, остался чужим и равнодушным и совершенно зря Вовчик растрачивал на него свое время, - ребенок так и не научился жалеть букашек, замечать бриллиантовые капельки росы, слышать тонкую музыку мира. Правда, со всей отдачей юнного эгоизма, пользовался он предложенными Вовчиком удобствами жизни, от которых увы не исчезло его врожденное хамство, с которым и произошло безболезненное для мальчика расставание. Надо сказать, что Вовчик довольно скоро после женитьбы испытал острое чувство неверного шага, но благородство не позволило ему вернуться назад.
С вовчиковой женой дело обстояло несколько сложнее, все-таки шестнадцать лет – немалый срок и разность жизненных позиций можно было потерпеть ради неслыханных удобств, предоставленных этим ненормальным любителем человечества для нее и ее сына. Неизвестно, сколько бы еще продержалась эта связь, но тут на помощь подоспел близкий приятель Вовчика, и он, оставив квартиру в центре Москвы со всем содержимым бывшей жене, переехал в купленное им кооперативное жилище на краю света в Лианозово. Своих детей Вовчик не заводил по причине имеющегося у его сестры тяжелого нервного расстройства.
Несмотря на моих детей Вовчик не отказался от своей любви и почти год длился этот удивительный роман с самого рождения обреченный на неудачу. Он с удивляющей меня энергией проявлял чудеса рыцарского служения своей, как ему казалось, и, как стало казаться и мне, прекрасной даме. И, разумеется, я не отказывалась от концертов, прогулок по темной морозной Москве и от обязательных провожаний до подъезда, хотя и не понимала, как он добирается домой и рано утром едет на службу, где руководит чем-то страшно секретным.
Мне было тогда тридцать шесть, выглядела я на все двадцать и, хотя ничего менять в своей жизни не собиралась, видеть, как светится влюбленный человек, было приятно. Как раз в это время папиными стараниями была получена для нас квартира на Университете и в феврале мы туда въехали, в одиннадцатый подъезд, ровно напротив нашего бывшего двадцать второго. Впервые в жизни мы стали проживать в собственной трехкомнатной квартире, где в самой большой комнате Вовчик начал строительство спортивного комплекса для детей и тем самым приобрел легальное положение человека-строителя. Мне казалось тогда, что все очень хорошо устроилось и никому не придет в голову, что тут что-то не так, хотя, при желании, можно было бы задуматься над некоторыми странностями этого благотворительного строительства.
Новое жилище наше состояло из трехкомнатной квартиры, в двух из которых разместилась моя семья, а третья комната была поначалу занята двумя молодыми женщинами, одна из которых была мать, другая – дочь. Никогда еще я не видела столь удручающей грязи и, возможно, это обстоятельство, перемешавшись с абсолютно безрадостной семейной жизнью, заставило меня заработать лапками и не утонуть в болоте отчаяния.
Постепенно, с помощью дорогих друзей, мне удалось и вывести полчища тараканов, и съехаться с папой, и сделать ремонт, но я никогда бы не выжила без необыкновенной любви Вовчика и только благодаря ему я не только не сошла тогда с ума, но и, впервые в жизни, рассталась с жалким страхом неуверенности в себе.
Я удивилась, когда впервые переступила порог вовчиковой квартиры, где в первой крохотной комнате располагалось его жилище, а в смежной к ней – настоящая мастерская, заваленная досками и инструментами. Но я не сразу узнала про вторую комнату, потому что очень долго стояла на пороге первой и не могла поверить, что живет в ней занятый с утра до ночи одинокий человек. Все в этой комнате было диковинным, начиная с прекрасной ветки рябины, висевшей на стене, и кончая потрясающим столом, сделанным Вовчиком из крышки рояля.
Неизвестно, по какой причине оказался на улице рояль - скорее всего въезжающие в новостройку люди привезли его из старой квартиры, а в новую он не влез, или этим людям, владельцам рояля, показалось, что он им больше не нужен – и рояль, как брошенный породистый пес, жил на улице, пока не попал в лапы лианозовских мужиков, которые стали им бойко торговать. Но замученные люди не интересовались роялем и, подняв от ветра воротники, торопились в тепло своих новорожденных квартир. К вечеру короткого осеннего дня промерзшие мужики выпили, с тоской оглядели непроданный инструмент, и принялись его жечь в ту самую минуту, когда с работы возвращался Вовчик. Вовчик выташил из огня крышку рояля, притащил домой и сделал из нее стол, а вместо сгоревших приделал собственной работы ноги, одна из которых убиралась, когда стол при помощи особого приспособления съезжал с насиженного места и своим великолепным рояльным боком нависал над громадной кроватью, тоже построенной Вовчиком по собственному проекту.
Уже кончалась зима, когда мы с Вовчиком собрались покататься на лыжах в Лианозовском лесу. С опозданием на час, с тяжелыми лыжами, к которым были приверчены ботинки, после изнуряющих пересадок и падения при выходе из метро на лед, я увидела Вовчика с таким обеспокоенным лицом, что у меня сжалось сердце и страшное чувство равнодушной вины заставило остановиться. Наверное только мать может броситься к ребенку так, как он бросился ко мне, весь еще во власти переживаний долгого ожидания.
Разноцветные шерстяные лыжники лихо скатывались с горы и с лихорадочной скоростью поднимались обратно и от этих ножниц и лесенок на сахарном снегу у меня замелькало в глазах и сразу расхотелось тратить силы на это тошнотворное веселье. Вот тогда я впервые рассмотрела его жилище. Не знаю, понимал ли Вовчик мою абсолютную несостоятельность в свободе, когда поил меня чаем, прикладывал лед к разбитому колену, ставил пластинку, на которой Фрэнсис Гойя исполнял на гитаре дадцать первый концерт Моцарта и, так и не сняв лыжной куртки, заботливо провожал меня домой. В этот день моя благодарность к нему не переросла в абсолютную любовь, но обернулась безграничным доверием, - чувством больше, чем любовь. И это он проложил мостик, по которому я навсегда ушла с совсем другим человеком от страшной прошлой жизни.
В моем доме на книжной полке стоит маленький волосатый гномик. Ему 23 года и зовут его Сипсик – так звали волшебного человечка из любимой книжки моих детей. Книжку и Сипсика и множество удивительных подарков привозил Вовчик из Прибалтики, гда часто бывал в командировках. Сипсик уже совсем старенький, но все в том же полосатом костюмчике, в котором вылез на свет из щедрого Вовчикова кармана.
Иногда, во время обеденного перерыва, Вовчик привозил мне свежую рыбу, разделанную и без костей, или невиданное мясо из своего институтского буфета с уверениями, что для него это только удовольствие, и перерыв определяет он сам себе, и кто же еще поможет, если не он. И под его натиском мне, уставшей от своей невеселой судьбы и изнуряющей ответственности за детей, начинало казаться, что да, заслуживаю.
Лето мы с детьми провели в Абрамцево, в композиторском поселке, где пустовала дача родственников моего мужа. После обеда я укладывала спать двухлетнего Миньку, шестилетний Лисенок убегал играть с подружками, а я уходила в небольшой лес за домом и находила крошечные сыроежки, незамеченные утренними грибниками. Они мелькали в траве красным, желтым, синим, розовым и я варила из них в маленькой кастрюльке себе суп. Разноцветные круглые шляпки грибов напоминали мне игру из самого раннего моего детства. Почему-то навсегда застряло в памяти несравнимое чувство восторга, когда мне удалось подцепить специальной петлей на палочке деревянный грибок с груглой шляпкой такого особенного красного цвета, от которого у меня до сих пор перехватывает дыхание. Однажды в этом лесочке мы увидели в мшистой ямке под корнем старого дерева спящего кротенка. Мы с детьми осторожно потрогали его мягкую блестящую шкурку.
На другой стороне железной дороги открывалось необозримое желтое поле с васильками а за ним начиналась деревня с курами, подсолнухами, лошадьми и дачниками. Деревенская дорога переходила в зеленый луг, который поднимался высоким круглым холмом и сбегал к реке с дырявым мостиком. На холме пасся зацелованный и заласканный шоколадный жеребенок с длинными ресницами и шелковым хвостом. Я поднимала на руках Миньку, чтобы он тоже мог обнять жеребенка.
Вовчик не забывал меня и на даче – появлялся вдруг из леса с тяжелым рюкзаком, и дети, забыв деревенские радости, сосредоточенно поедали роскошные рыночные абрикосы. Меня его приезды несколько тяготили и я готова была обойтись без них и только писать длинные письма, в которых очень по нему скучала.
Незаметно закончилось лето, поредела зелень, сквозь которую стали видны на другой стороне улицы опустевшие дачи.
Мы вернулись в Москву, началась осень. Вовчик приезжал каждый день после работы погулять со мной и детьми. Он все еще держался за свою секретную физику, ему все еще казалось, что жизнь подарит нам годы настоящего счастья и его любовь ко мне будет длиться вечно. К зиме наша любовь перешла в долгую и прочную дружбу и длилась до моего отъезда.
Последний раз мы виделись на похоронах моей сестры. После трехлетнего отсутствия, мало чего соображая в эти горестные дни, я с какой-то отрешенной точностью запомнила все мое десятидневное пребывание в Москве и, особенно, поездку в парк Сокольники, где сидим мы с Вовчиком на скамейке и он, сменивший солидный пост на вольное скитание, чертит на песке носком давно нечищенного ботинка занимавшую его последнее время идею устройства зерновых хранилищ в Древнем Египте.
2008

Про деточку

Наша Мишуля - Мириам Шломит

С большим чувством поет песенку времен младенчества моей мамы о бумажном петушке и бедных сиротках. Скачет, как блоха, на батуте, болтает на русском и иврите и учит меня английскому!:)

Margosha Neyman's photo.

Как я провела лето

Недавно моя подружка написала о том, как она рожала в Свердловске дочь. С подробностями, от которых стынет в жилах кровь. Кстати, как это может быть - в жилах кровь? Надо выяснить. А главным героем в этом ужасе выступает стафилококк - ничтожная бактерия, неотъемлемая декорация  счастливого рождения ребенка в советской больнице.
Я уже уделила этой теме достаточно внимания. Но, во-первых, она покоится в моем неопубликованном архиве и неизвестно, увидит ли ее свет, а во-вторых, изложена она с большой печалью и состраданием к себе, что теперь кажется мне неправильным. Тем более, что обошлось без смертельного исхода, от которого  мое новорожденное дитя и оба ее родителя находились в недопустимой близости.

Я даже не могу сказать, что вначале ничего не предвещало - вполне ясно и членораздельно предвещало, с того самого момента, когда я сама появилась на свет в московском родильном доме на Савеловской. Но в те времена еще существовала необъяснимая переносимость чертовщины, в которой барахтался идущий  к светлому будущему народ. Истерзанные войной, потерей сына и страхом ареста, мои родители были благодарны судьбе за абсолютно бедственное, но, как им казалось, устойчивое существование. И мы с сестрой росли в тумане благополучия, пока не вышли на залитую  лживым светом дорогу.
В родильный дом при 67-й больнице я попала по большому блату. У нас с сестрой были приятели-близнецы - Саша и Яша Розенфельды. Они жили в большом доме на Новопесчаной улице и их мама, Любовь Рувимовна, с которой мы дружили тоже, заведовала отделением в этом роддоме. Через много лет окажется, что в этом же доме, но в соседнем подъезде, проживали другие Саша и Яша и Яша окажется близким другом моего второго мужа. Но тогда до всего этого было далеко.
Все складывалось как нельзя лучше - моя сестра сшила мне специальное платье и когда я пришла в нем на работу, все узнали о моей беременности. Это был очень счастливый день. Все удивлялись, ахали и поздравляли, а вечером того же дня меня подкосил тяжелый вирусный грипп, после которого было уже не до работы. Вот тогда Любовь Рувимовна уговорила меня полежать в ее отделении, что при постоянной головной боли, сердечной недостаточности и внезапного выхода из строя почек было весьма кстати. Через месяц я влезла в свои старые джинсы и вышла на волю с клятвенным обещанием явиться в больницу за месяц до родов. Начиналась прекрасная весна, я была свободна, любима и счастлива. По вечерам мы с мужем уходили в парк через дорогу и я катала мой прекрасный живот на детских качелях.
В начале июня я послушно залегла в больницу, но уже на следующий день убедилась в  бессмысленности этого действия, хотя Л.Р. настойчиво уверяла меня в полной несостоятельности работы моего сердца и обещала приложить все усилия, чтобы обеспечить ему при родах помощь. Это время было относительно спокойным, хотя и невозможно скучным. По коридорам плыли раскоряченными утками беременные, переставляя особенным, значительным жестом тяжелые ноги и уже не стараясь запахнуть на огромных животах, обтянутых короткой рубахой,  выцветший халат. В их глазах было столько тупой лени, что не странно было бы увидеть их,  жуюущих жвачку.
Я буквально сходила с ума и старалась найти хоть какое-то дело, но, кроме прогулок в больничном парке и чтения, заняться было нечем. Но вскоре занятие появилось.
В понедельник 13 июня у моего мужа, пришедшего меня навестить в свой день рождения, под неизвестным развесистым деревом, где мы спасались от жары, случился менигит. Это я потом узнала, что менингит, после того, как прибежали врачи, кричали ему Юра, Юрочка, а он, абсолютно белый, уже ничего не видел, и его на носилках повезли в нервное отделение, а я осталась стоять под деревом с его шахматами в портфеле. Исполнилось ему в этот день тридцать три года.
Он случайно не умер. Обычно, симптомы серозного менингита распознаются не сразу, и времени на спасение не остается.
Я позвонила его маме, она прибежала в больницу, нашла сына в коридоре приемного покоя, привязанного к носилкам грубой веревкой и без сознания. Юрина мама, Ирина Яковлевна, его спасла. Через пять минут ему сделали пункцию и поставили диагноз.
На следующий день я пошла в нервное отделение и нашла его лежащим в короткой грязной рубахе на кровати с провисшими пружинами. Его круглые зеленые глаза горели страшным температурным огнем, но я сразу успокоилась, когда он сказал несколько слов. Мне было важно услышать его голос, чтобы поверить, что он жив. Меня, конечно, быстро вытурили из палаты, но я успела найти сестру-хозяйку, поменять вместе с ней на кровати белье и переодеть Юру.
Я вернулась к себе и начала писать мужу письма.  Наши родители работали связными. Через несколько дней появилась надежда, что он выживет. Я связала красного шерстяного слоника и он помогал Юре выкарабкиваться из страшной болезни.
18 июня вечером у меня начались схватки, сразу частые и сильные. Утром пришли мамы и я разговаривала с ними в окне, часто приседая, чтобы они не видели моего искривленного от боли лица.  Думая, что выходные я еще продержусь, Л.Р., никого не предупредила и на несколько дней  уехала, и я хорошо понимала, что мне не стоит рассчитывать на помощь. К вечеру, когда  от боли я стала терять сознание, в палату вплыли двое толстеньких агелов с белыми за спиной крыльями. Дождавшись моего короткого выхода из небытия, они сунули мне в руку бумажку, которую помогли опустить в белый же ящик.
 - Выборы - вдруг не знаю из каких сил, сообразила я. Это были мои первые выборы в жизни. До этих пор выбирать за меня ходил папа.
Наконец кто-то заглянул в палату и сразу прибежали сестры и повезли меня на лифте в родильное отделение, где опять не знали, что со мной делать, и оставили на койке среди нескольких дико кричащих женщин. Я тоже стала подвывать, но еще как-то держалась, пока из меня не хлынули перемешанные с кровью воды и я оказалась  в настоящем по уши болоте с такой адской болью, будто все во мне разорвалось, что и произошло на самом деле. Я стала вопить, никто не подходил. Через какое-то время случайно обратили на меня внимание.
В воскресенье, 19 июня в шесть вечера родилась моя Алиска.
Нянечке, которая перетаскивала меня с носилок на кровать, я дала рубль, после чего она верно мне служила, что было очень кстати - ни лишних пеленок, ни горячей воды в больнице не было.
Через десять дней, когда стало понятно, что я буду жить, меня с ребенком отпустили домой. Пришел под окно юрин папа и, пока я ему объясняла, на какой полке лежат необходимые мне вещи, подошла сестра и будничным голосом сообщила, что ребенок мой заболел и находится на первом этаже в инфекционном отделении. Я бросилась к главному врачу этого отделения, строгой и равнодушной даме, брезгливо окинувшей меня взглядом на мои мольбы отдать мне ребенка, Потом она подумала и сказала, что в инфекционном отделении все дети здоровые, только моя плохая, и отвернулась.
Я бросилась вниз и увидела, как мою крошку, завернутую в казенное одеяльце, куда-то уносят.
Я не сошла тогда с ума, хотя это было совсем нетрудно. Спасла нас юрина мама. У нее оказались близкие друзья, знакомые с главным врачом инфекционного отделения, и мою крошку перевели в детский корпус на территории больницы. Всех заболевших
стафилококком детей отправляли в Морозовскую больницу, где большинство  погибало. Погибали от стафилококка и дети, и матери в то страшное лето 77-го.
Я не знаю, откуда в 67-й больнице взялся этот детский корпус, но, оказавшись в этом благословенном месте, пришлось поверить, что существуют и хорошие врачи, и чуткие сестры, и нужные лекарства, а главный врач детского корпуса заверила меня, совершенно одичавшую от равнодушия и хамства, что мой ребенок был очень тяжелый - отек до плеча, - мог лишиться не только руки, но девочка оказалась очень жизнестойкой, да и швейцарский антибиотик отлично работает. Она обещала через неделю здорового ребенка и так улыбнулась мне, что я заплакала.
Всю эту неделю я находилась рядом с крошкой, кормила ее, гуляла с ней на руках по свежей мягкой травке, а нервное отделение, где выздоравливал муж, стало мне вторым домом.
Через неделю, как и было обещано, мой ребенок стал здоров и три следующих месяца, проведенных с собственными моими мамой и папой были такими счастливыми, что память о счастье не дала мне пропасть в следующие шесть лет в доме родителей моего мужа, которого они эти три месяца опекали.
За всеми этими событиями мне было не до себя, но наступило время, когда скрывать адскую боль сил не хватило. Как раз тогда к нам из Хабаровска приехал мамин родственник, известный в своих краях хирург  Боря Дульман. Он увидел мою грудь и упал в обморок. Не знаю, чем бы это все кончилось, но Ирина Яковлевна, мама моего мужа, спасла и меня в этом спектакле, где в конце каждого действия смерть уходила со сцены последней.
Замечательный московский гомеопат, девяностолетняя Дора Исааковна, о которой через друзей узнала моя свекровь, тоже ужаснулась, но бедную девочку пожалела и надавала волшебных снадобий, от которых я медленно вернулась к жизни.
Помню, как едем мы к ней на дребезжащем трамвае  в далекое "Матвеевское", и как падают от нестерпимой боли на  черный  пол мои слезы.

Прошло много лет, но все обстоятельства тех дней, не вошедших в этот рассказ из эстетических соображений, надежно живут в моей памяти и тоже просятся на выход. Может быть и выпущу когда-нибудь, а пока скажу, что лето 77-го было счастливейшим летом в моей жизни.

Повесть о зубах

Не понимаю, почему зубы, в отличие от других частей тела, таких, например, как нос, голова, сердце и другие конечности, не пользуются спросом в лирических сочинениях. Мне кажется, что зубы - эти верные до последнего нерва товарищи наши, заслуживают лучшей участи.
Возьмем зубы молочные. Сколько прекрасных, нежных и радостных историй связано с появлением первого зуба - его даже увидеть еще нельзя, только услышать! И услышать можно, только имея старинную серебряную ложечку, подаренную любящей бабушкой, а уж откуда эта ложечка взялась у бабушкиной мамы, да как было их несчесть, да только одна и сохранилась, завалившись в подпол - это уже история другая, к нашим зубам имеющая весьма косвенное отношение.
И стучит ложечка по беленьким кружевам еще неявного зубика особенным серебряным звоном.
А сколько перебывало под детскими подушками мышей с закушенной в зубах копеечкой! Проснется малыш с еще незнакомой любопытному языку дыркой от бывшего зуба, поморгает, улыбнется, да и вспомнит про мышку.
Или вот, в совсем недавние времена, лет тридцать назад,  существовал в Москве детский садик. Я туда возила свою трехлетнюю дочку Алиску. Далеко приходилось ехать, особенно зимой тяжело, а жили мы у метро Университет, а садик находился у метро Ботанический сад. А там еще на автобусе. Как-то раз мой ребенок, закутанный в шубу валенки и шапку до глаз, на объявление -следующая остановка "Ботанический сад" -  довольно громко из-под вороха одежды поправил - не ботанический, а еврейский.
Садик действительно был еврейский, и все дети были детьми отказников, или отбывающих за стремление к свободе наказание.
И этот садик был, конечно, нелегальным, и все родители, кто мог, в нем работали, покупали, привозили и готовили еду, занимались с детьми. Приезжали даже профессиональные преподаватели живописи, гимнастики и танцев.
Времена  нелегкие, покупать кошерную еду  дорого, но были правила,  хотя большинству родителей они казались излишними.
И вот в этом садике после очередного  обеда, когда дети тянули тонкие ручки и спрашивали добавки чая, маленькая девочка Рина Фульмахт спросила, можно ли есть мясо молочными зубами.

Совершенно неожиданно вступление мое затянулось до такой степени,  что его с некоторой натяжкой, можно считать началом.
А где начало, там и продолжение.

ОТКУДА БУРОБА?

Когда я завела себе этот дневник, надо было выбрать имя, по которому должны были узнавать меня мои будущие друзья. Тогда, десять лет назад, мне показалось остроумным выступить под именем персонажа сказки Алексея Ремизова "Зайка". Мне показалось, что в какой-то степени даже мило отождествить себя с образом до невозможности жутким, но вместе с тем совершенно  безопасным, учитывая мое далекое младенчество. За десять лет мое отношение к образу несколько изменилось, между нами пролегла та пропасть, в которой смех от удачной мистификации становится все глуше. Но мне уже никуда не деться от этой старухи -  прячась за углами, она монотонно преследует меня и когда-нибудь заберет в свой черный мешок, но, надеюсь, это будет еще не скоро!:)
Отрывок из "Зайки"
"Лишь только солнце подымалось до купола и в саду Петушок-золотой гребешок
появлялся, приходил к Зайке старый кот Котофей Котофеич. Впрыгивал Котофей в
кроватку и бережно бархатной лапкой будил спящую Зайку.
Просыпались у Зайки синие глазки, заплетала Зайка свою светлую коску.
Котофей Котофеич пел песни. Так день начинался.
Зайка скакала, беленькая плясала. С ней скакала Лягушка-квакушка с отбитою
лапкой, плясали две Белки-мохнатки. А гадкий Зародыш садился на корточки в
угол, хлопал в ладошки да звонил в серебряный колокольчик.
То-то веселье, то-то потеха!
И обедать готово, а Зайку за стол не усадишь.
Завязывал Котофей Котофеич Зайке салфетку, и принималась Зайка кушать
зайца жареного да козу паленую, а на загладку "пупки Кощея", такие сладкие,
такие вкусные, малиновые и янтарные, - весь ротик облипнет.
Тут Лягушка-квакушка себе мух ловила, а Белки-мохнатки орешки грызли.
Но вот заходило за домик Барабаньей Шкурки красное солнце, проходила мимо
башенки старуха Буроба, проносила Буроба огромный мешок за плечами.
Не дай бог повернет Буроба в башенку! Подымется Буроба наверх по лестнице,
возьмет Зайку в мешок, унесет с собою да и съест.
Которые дети спать не ложатся, Буроба в мешок собирает".

У нас в доме, когда мы с сестрой еще были маленькими, имелся альбом Юрия Анненкова, и мне всегда было бесконечно жаль нелепого человека в очках и с мухой на лбу, которую, как было написано под портретом, у него не было сил отогнать, так он был замучен жизнью. Но как-то он все-таки муху эту спугнул и уехал в Париж, и больше я о нем ничего не знала, пока не прочитала его книг. Одна из любимых - Тристан и Исольда.

праздник "ПУРИМ"!

Вот что рассказывает о еврейских праздниках чудесный поэт Ефим Ярошевский. jimtonik

ПАСХАЛЬНЫЕ ………………………
СТИХИ ХОРОШИМ ДЕТЯМ ………………
( ДЛЯ МАЛЬЧИКА АЙЗИКА
И ДЕВОЧКИ РАХИЛИ
(чтоб они свои праздники
помнили и любили )
Пока ДЕТИ читают – ВЗРОСЛЫЕ отдыхают !
Не проходите, дети ,мимо
Стихов от дедушки Ефима !
Вкусные рассказики
про еврейские праздники
Никто не знает ,где начинается времени река,
Куда уходят века.
Начнем, дети ,рассказ издалека…Collapse )