Category: дети

Category was added automatically. Read all entries about "дети".

Из прошлого

Дорогая Танечка! Tanya Gorlin
С ДНЕМ РОЖДЕНИЯ!!!

Мы делили с тобой начало новой жизни, середину ее провели врозь, а совсем недавно встретились и удивились, как обточила наши окаменевшие души волна эмиграции, как легко опять соединила нас.
Я очень благодарна тебе за помощь в наши тяжелые дни, за терпение и юмор при виде полной моей несостоятельности. А однажды ты просто спасла меня и я никогда об этом не забывала, поэтому посвящаю тебе маленький рассказик

АППЕНДИЦИТ

Как уже известно, прибыли мы в Америку в снежную ночь 15 декабря 1987-го года. Бывшие мехматовцы, друзья моего мужа, встретили нас в аэропорту и повезли в город Линн, где для нас был снят дом. В те времена только начиналась вторая волна эмиграции, и, если не считать расходов на билеты, помощь и забота о нас превосходили самые смелые предположения. В доме было все, включая забитый продуктами холодильник и девственно белый пушистый ковер, на который прямо с улицы ввалилась наша обширная семья. Полуспящих детей отнесли на второй этаж и уложили в одну из двух спален на новые кровати с высокими матрасами и теплыми легкими одеялами. Лестница тоже была устлана белым ковром и на два месяца стала любимым местом для детских игр.
И все было, как в волшебной сказке – не хватало только золотого ключика к маленькой дверце, за которой томилась моя душа. Никому, впрочем, до этого не было дела и за презрительное ко мне равнодушие я даже была благодарна этим людям, давно ставшими для меня чужими.
Все мои силы уходили на детей и я до сих пор не знаю, откуда эти силы брались. Через две недели родители мужа переехали в другую квартиру, сам он нашел работу и ездил туда на раздолбанной машине, купленной за доллар, а я, отправив детей в школу, забиралась в небольшой закуток, из окошка которого был виден похоронный дом с башенкой и пруд в форме сердца, и выкуривала сигарету. Ради этих нескольких минут я притворялась живой и совершала действие, бессмысленностью более всего похожее на мою новую жизнь. Для меня тогда было настоящим подвигом дойти до почтового ящика и опустить письмо.
В такой вот постылый день мне звонят из школы и сообщают, что у моего сына, шестилетнего Миньки, сильно болит живот. Я начинаю метаться, наскоро напяливаю куртку, и тут снова звонок – живот прошел, не беспокойтесь. В изнеможении я сижу на белой ступеньке и лихорадочно соображаю, куда собиралась бежать, если не знаю не только адреса, но и где остановка автобуса. Нас всегда кто-то возил в это удивительное место на горе с видом на океан, где находилась школа. Стоило много нервов и сил устроить детей в эту дорогую частную школу на первые полгода бесплатно.
Я продолжала сидеть на лестнице, когда раздался второй звонок, на этот раз уже твердо призывавший меня немедленно прибыть в школу. Уже ни о чем не думая, я бросаюсь вон из дома и натыкаюсь на приятельницу, которая в эту секунду случайно ко мне зашла.
На своей машине она в пять минут домчала нас до школы, где уже стояла на горе небольшая толпа испуганных учительниц, а на руках у одной из них дико кричал и извивался от боли мой сын. Я схватила его и всю дорогу до госпиталя он кричал и вырывался из моих рук, а когда приехали и его сразу уложили на кровать и стали вокруг бегать и суетиться и вызывать хирурга, ему стало легче, и он лежал с абсолютно белым лицом. Приехал хирург, осмотрел моего обессиленного ребенка, сказал, что приступ прошел и мне решать, что делать дальше. Еще добавил, что это типичный приступ аппендицита, и если бы это был его сын, он бы немедленно его оперировал. Я сразу согласилась.
Тем более, что еще в Москве у него несколько раз бывало подобное, и в Морозовской больнице, куда мы его возили, ничего не находили. Вообще большое счастье, что не находили. Только однажды, когда он, двухлетний, уронил себе на ножку тяжеленькую кухонную табуретку и у него стал нарывать под ногтем большой пальчик, и случилось это в воскресенье вечером зимой, мы полночи пробегали с плачущим малышом на руках по больницам, никуда не брали, и только в Морозовской усадили в очередь с переломанными и ушибленными детишками. Вышла сестра и схватила нашего мальчика. Я рванулась за ним, меня не пустили. А через минуту раздался крик – он до сих пор у меня в ушах. Ему без наркоза сорвали ноготь. Потом вынесла его сестра и со словами – забирайте вашего крикуна – сунула нам в руки. Минька не плакал, только скорбно смотрел.
У меня было причин уехать тысячи, но хватило бы и этой одной.

Миньку забрали на операцию. Это все продолжалось так долго, что можно было сойти с ума, если бы он был на месте. Верная приятельница, а это была Таня, меня не оставляла и я до сих пор не понимаю, как у нее хватило терпения выдержать меня.
Приехал муж, приехал его приятель, который тоже очень тогда помог, хотя и получил от меня кличку Ноздрев, кто-то еще толкался – набился полный вестибюль ожидавших. Наконец, меня с Юриком позвали в послеоперационную, куда на каталке вывезли нашего мальчика. Мы вошли на ватных ногах, а Минька покрутил головой и встал на четвереньки. На животе у него был прилеплен узенький пластырь.
Потом Ноздрев, пока Юра оставался с Минькой, отвез меня домой – мы на следующий день съезжали из этой квартиры и надо было собрать вещи, и уже почти ночью отвез меня в госпиталь, где я провела с моим мальчиком два дня.
Помню, что из госпиталя он вышел с футбольным мячом, подбивая его ботинком, а в школе его поздравили с возвращением и подарили большого белого медведя.





Карантин

ДЕНЬ ВТОРОЙ
Главное, писать каждый день, как в дневник, чтобы потом, когда все будет позади, оставить живой горьковатый привкус этого немилосердного времени.
Даже в такой, как сегодня, серый, притихший от беды, день.
И я вспомнила про апельсины.

Моей Алиске было тогда семь лет и она училась в 29 английской школе на Кропоткинской.  И в этой школе несколько детей заболело свинкой. Но школу не закрыли и всё новые дети ею заражались. Когда у Алиски заболело горло, я надеялась, что это обычная простуда, но к вечеру у неё поднялась температура и сильно заболела голова. Когда ночью пришла третья вызванная из платной поликлиники врачиха и стала проверять ригидность шейных мышц, я чуть не сошла с ума. Но с мышцами обошлось, а вот на уши ничего не понимающая сонная тетка велела сделать спиртовый компресс.
Этой историей я уже делилась, но для новеньких вкратце повторю.
Когда врачиха ушла, я дрожащими руками развела спирт и замотала ватой и широким бинтом уши моему плачущему от боли ребёнку. И я уже ничего не соображала, когда на просьбу пить я схватила стакан с разведённым спиртом.
Алиска отпила большой глоток и я даже не могу вспоминать, как страшно она закричала. Через несколько минут в промокшем от слез компрессе она спокойно заснула, а утром проснулась совершенно здоровой.
И вот в этом дне, одном из самых моих счастливых, появляются апельсины.
На овощной базе апельсины, куда отправился весь отдел института, где я работала. Со мной пошёл верный Мех, тогда ещё не подозревавший о нашем удивительном будущем.
Я помню по секундам весь этот солнечный зимний день с двумя украденными с базы апельсинами, спрятанными в варежках,  ничем не омраченную радость любви и дорогого моего ребёнка, перепачканного соком любимых, красных внутри, апельсинов.

СЕРЕБРЯНАЯ ЛОЖЕЧКА

Я увидела ее на страничке Alisa Rodny. Алиса написала, что эта ложечка досталась ей от мамы, то есть от меня.
А у меня она появилась давно, в далеком детстве. И ложечек этих было две — на каждую из дочек-близнецов нашего папы. Он привёз их нам в подарок из командировки.
И я так и не понимаю, как нашему папе, нежному еврейскому мальчику из семьи раввинов, рано вкусившему модную в то время пролетарскую свободу, прошедшему через ад войны и его продолжения в виде счастливого выживания в немыслимых условиях, пришла в голову идея с попугайчиками.
Как же мы с Розочкой любили эти ложечки! Мы готовы были есть ими даже клецки, а различали мы попугаев по перышкам — у них на хвостах они были разные — у розочкиного желтое, у моего оранжевое.
Прошло много лет, у нас с Розочкой родились дети, которые тоже ели этими ложечками. А потом у моей сестрички на Ленинском проспекте завелись клопы. Их пришли морить две тетки с ведрами и после мора исчезла розкина ложечка с попугайчиком. А свою я увезла в Америку.
Однажды, когда у меня уже были все мои дети, и коты, и собака, и муж, и дом с такими удобствами, какие моим родителям не снились, ложечка пропала. Я искала ее до глубокой ночи и не было места, куда я ни заглянула.
В глухом отчаянии я заснула и мне приснилось, что ложечка в контейнере с мусором, мешки из которого утром должна была забрать мусорная машина.
Еле дождавшись рассвета я распотрошила мусор и нашла ложечку с попугайчиком.

РИЖСКОЕ НАПРАВЛЕНИЕ

Мне часто приходилось бывать в местах, по которым совсем недавно проехалась на велосипеде моя дорогая подружка dyrbulschir И когда я прочитала об этом ее чудесном путешествии, в моей памяти началось столпотворение. И мне трудно остановиться на чём-то одном — все, что вспомнилось, кажется теперь необыкновенно интересным и важным. Проще всего с самого начала

СНЕГИРИ

Мы с сестрой уже достаточно взрослые близнецы едем с нашей мамой по рижскому направлению до станции Снегири. Мы едем к маминой подруге тете Нине. Тетю Нину и ее взрослых детей Илью и Галю мы знаем с рождения, потому что Нина самая близкая мамина подруга, они родились и росли в одном небольшом южном городе Умани с великолепным парком и счастливым детством. Детское счастье мамы длилось недолго, всего восемь лет, пока жива была ее мама — необыкновенная красавица и мастерица на все руки. Ее
заменила мачеха, о которой мне ничего неизвестно. Знаю только, что мама, перед тем, как уехать в Москву, жила какое-то время у родственников в Елисаветграде. Но известно мне также, что подруги принимали активное участие в сионисткой организации Бунд и родную старшую сестру Нины за слишком бурную деятельность выслали в Палестину. А мама успешно занималась гимнастикой и крутила на турнике солнце. Им было по восемнадцать, когда они оказались в Москве. Примерно в одно и то же время они вышли замуж и родили своих первых детей, и уже не примерно, а точно в одно время их мужья оказались на фронте. Маме повезло, наш будущий папа вернулся живым, а муж Нины Давид погиб в Берлине в последний день войны.
Нина сама вырастила детей, старшую дочь успешно выдала замуж и, закончив санитарное отделение медицинского института, дочь с мужем и вскоре родившимся ребёнком уехали на Север, где ещё был беспорядок по санитарной части. Помню, как тетя Нина полетела к ним на самолете и ребёнка забрала на воспитание. А сын Иля, так его мы называли, очень похожий на своего отца красивый молодой человек, закончив Архитектурный институт и успешно делавший по специальности карьеру, жениться не торопился и все свободное время готовился к эмиграции в Израиль. Мы с сестрой в те времена ни о чем таком не мыслили, как, впрочем, и обо всем остальном, имеющим непосредственное отношение к жизни, от которой мы прятались в упоительных сопереживаниях чужим книжным героям. Но я хорошо помню, с каким вдохновением Иля занимался подпольным ивритом, без конца слушал вражьи из маленького приёмника голоса, и ничто, кроме государства Израиль, его не волновало, особенно после того, как тетя Нина съездила в гости к своей сестре, той самой, сосланной в Палестину.
Прошло ещё несколько лет, Иля вдохновенно продолжал собираться. Он по-прежнему жил с мамой и без завтрака, в который входил обязательный суп, из дома не выходил. Ко времени, когда были почти закончены сборы, Иля продвинулся по службе и стал начальником отдела. Примерно тогда же возвращается с Севера домой сестра Галя с мужем и уже двумя детишкам, которым на лето необходима дача. И тогда Иля строит дачу. Он, как специалист высокого класса, сначала ее проектирует, а потом начинает строить. Он строит ее долго и тщательно безо всякой помощи, чтобы никто не смог нарушить идеально задуманных пропорций. Мы с нашей мамой довольно скоро стали ездить на дачу в Снегири к тете Нине, которая быстро освоилась с внуками и хозяйством во временной пристройке, где держались потом и кровью добытые строительные материалы и имелся кран с водой. Через несколько лет, когда все дома дачной местности, принадлежавшей серьезной градостроительной конторе, были построены, Иля взялся, наконец, за строительство своей дачи. Я уже не помню, сумел ли он запустить особенных золотых рыбок в небольшой мраморный бассейн, который он распланировал в саду, и я так и не увидела достроенную дачу, на которую ушло много лет его жизни. Но сколько радости доставляли нам поездки в Снегири! Через какой прекрасный лес мы долго шли, потом начиналась широкая глинистая дорога, а дальше болото с камышами, которые я срезала перочинным ножиком и всю оставшуюся дорогу гладила их бархатные спинки, и, наконец, дача с неутомимой тетей Ниной и Илей, поправляющим на носу близорукие очки. Когда начинается приготовление дачного обеда, мы с сестрой несёмся по пыльной дороге мимо давно достроенных дач в речку Истру, тогда ещё чистую, веселую, звонкую. За это время мама с тетей Ниной приготавливают обед и ставят на уже чистый садовый стол тарелки с пылающим борщом. Опускаешь в борщ ложку и она наполняется рубиновым
светом.
— Ешьте, девочки, — говорит нам мама особенным дачным праздничным голосом, — на воздухе быстро стынет. Мы едим и уходим на луг позади участка. Мы ложимся раскинув руки в высокую некошеную траву и тихо прячемся, пока нас не зовут. Пора ехать.

Пятое марта

Сегодня счастливый день для успевших увернуться от папаши Крона. Главный упырь и не догадывался, какой подарок он своим издыханием преподнес уцелевшим.
Все меньше остаётся на земле свидетелей этой кошмарной бойни. Новое поколение радостных олигофренов тащит на зловонную могилу горы цветов. В основном - красные гвоздики. В память о кровавых реках, вытекавших из расстрельных московских подвалов.
В тот день мне было шесть лет. И сестре моей шесть. Наверное, было позднее утро, родители ушли на работу, а наш старший брат ждал, когда мы проснемся, чтобы отвести нас в ненавистный детский сад.
И тут из чёрного рупора взвыла страшная весть и мы с Розочкой испугались и заплакали, а наш брат сказал нам — заткнитесь, дуры.
Ещё помню холодный день, снег под ногами, а через несколько дней тихие, чтобы нас не будить, вечерние разговоры о похоронной толпе, давке и как сорванца Сашку, нашего двоюродного брата — какое счастье — там не раздавило.
С тех пор я избегаю любую толпу.

Макс пишет

Да, на исходе дней выпала мне радость сказать вам, дорогие маргошины друзья, как много вы для нас значите! Сама она уже не раз об этом вам сообщала, но я решил повторить это признание для тех, кому некогда заглядывать в ее журнал. Тем более, что текст, написанный собакой, выглядит умней и значительней.
Не знаю, как сочинилось такое долгое вступительное слово! Я только собирался привлечь ваше внимание к тому забавному факту, что уже совсем ничего не вижу и потому диктую все это доброй Маргоше, а она стучит по клавишам.
Вся моя семья очень переживает за меня, но мне совсем неплохо! Я даже не догадывался, как в собачьей памяти хранится память о каждой травке, щекотавшей мой нос, о каждом деревце, где я задирал ножку, о всех направлениях, где я бывал молодым и зрячим. А если мне хочется узнать чего-то нового, чего я сам никогда не видел, - Маргоша берет меня на руки и рассказывает с подробностями. Как правило, эти новости не относятся к запахам и звукам,  с этим у меня все в порядке - и аппетит хороший и музыкой мы с Маргошей наслаждаемся вместе.
А новость даже не очень для меня новая, я-то хорошо знаю страшное месте в большом торговом центре, где продают собак. Но Маргоша не соображает его обойти и надолго прилипает к стеклянным клеткам, в которых полуспят напоенные снотворным зельем щеночки.
Меня самого почти пятнадцать лет назад забрали оттуда, но я хорошо помню этот ужас, когда забирают других и надежды на спасение уже не остается. Вот и на этот раз Маргоша все никак не може забыть этих собачек, даже снимок сделала, и говорит, что надо договориться с полицейскими, которых там много и у всех большие животы и сонные лица, будто их тоже поят зельем, зайти туда ночью и унести всех собачек и раздать тем, кто будет их любить как своих детей.


Вот небольшой отрывок из моих дневников.
"Не знаю почему, но меня забрали в большой собачий магазин и посадили в ужасную клетку, из которой я жалобно выглядывал на покупателей. Но они все проходили мимо и вскоре меня уценили, потому что никто не хотел меня. Я забивался в угол вонючей клетки и тихонько плакал от одиночества и несчастной моей судьбы. Особенно стало страшно, когда вдруг стали исчезать никем не купленные собаки.

И вот, когда я уже перестал надеяться, в магазин пришла небольшая девочка с папой и мамой. Я уже много перевидал и детей, и взрослых, но такой девочки никогда не видел! Она вошла и в магазине зазвенели золотые колокольчики и даже толстая кассирша в татуировке заулыбалась. Я стоял на ослабевших задних ножках и, держась передними за прутья клетки, закрыл глаза от страха, что и на этот раз не возьмут. Но девочка пошла прямо ко мне и протянула руки и стала гладить меня через решетку, а через пять минут на ее руках я покинул навсегда страшный собачий питомник.
Девочка по имени Аннабел несла меня на руках и так бережно прижимала к себе, что я не мог сдержать слез и прятал морду в ее густых золотисто-каштановых локонах."
А это я сейчас.

Ребенок пишет

Читать Мишуля еще учится, а вот пишет уже давно. И если раньше ее слова состояли из случайных букв, то теперь они уже осмысленные.


СТАРЫЕ ФОТОГРАФИИ

Старый семейный альбом я помню с самого раннего детства. Их даже было два - толстых  и серых, похожих на братьев слонов. Наш папа занимался историей семьи - составлял родословную, вел учет рождениям и смертям, писал родственикам замечательные письма. После его смерти альбомы переехали в Америку и поселились у меня. Они были такими ветхими, что потерявший цвет картон, на который были наклеены снимки, рассыпался в руках. Я осторожно перенесла фотографии в новый альбом, где им было намного свободнее и можно было прочитать на оборотах бесценные строчки, оставленные когда-то их владельцами.
Я постаралась сохранить подписи у фотографий, сделанные папиной рукой, и каждый разворот нового альбома переживался мною, как возможность еще раз увидеть и обнять самых дорогих.
А когда память совпадает с фотографическим изображением, каким ярким светом озаряется  даже незначительный эпизод прошедшей жизни!
Особенно хороши групповые портреты, где на лицах трогательное выражение сопричастности к секунде вылета из объектива бессмертной птички.
Недавно я прочитала книгу, в конце которой,  как подтверждение невеселых событий счастливого советского детства, следовали фотографии, и одна из них так на меня поглядела, что я невольно стала искать на ней знакомых, пока не сообразила, что нет ничего удивительного в сходстве этого снимка с почти таким же в моем альбоме.  То же мучительное соглашение с хроническим безденежьем, та же робкая благодарность за позволение влачить трудовую повинность, от которой так быстро старели наши мамы.
На моей фотографии 1950 год.  Лето, подмосковная станция Быково по Казанской дороге.


Вот такой женский коллектив работниц детского сада, заведовала которым Зинаида Савельевна Иванова. Она во втором ряду, если сидящую даму с букетом считать первым, вторая справа, платье у нее в горошек. Мне даже кажется, что я помню и это платье, и все, что было связано с этой небольшого роста строгой женщиной с пугающе резким голосом, который в минуты особенного гнева тянулся в остановившемся времени, как резина. Порядок у нее был идеальный, боялись ее все поголовно, но с ней, почему-то, дружила наша мама, а с ее сыном Юрой Ивановым дружили мы с Розкой. Было это в таком раннем детстве, что не знаю, как все это помню. Часто приезжал на выходные муж Зинаиды Савельевны Алексей Иванович. Лысый и очень добрый в длинных черных штанах и белой майке он уходил с Юрой на пруд удить рыбу. Наверное потом его жена отдавала рыбу поварихе Анне Алексеевне, которая жарила ее вечером в уже закрытой для общественного питания огромной кухне. Анна Алексеевна даже в самую жару носила телогрейку и валенки, у нее была дочка Галя, играющая на виолончели, и, как у большинства работающих в саду женщин, не было мужа.
Алексей Иванович много курил и быстро умер, а мама с грозной зеведующей и мы с Юрой дружили еще много лет. Со временем мы узнали, что давала она работу женщинам, потерявшим мужей не на войне, а в советское радостное мирное время.  Савельевна, как звали ее для простоты сотрудники, понимала лучше других необходимость строгого порядка, чтобы можно было хоть как-то уберечься от страшной сталинской мясорубки, в которой исчезли и ее первый муж с дочерью, и ее совсем другая фамилия.
Рядом с Савельевной слева врач Белла Лазаревна. С ее сыном, белобрысым очкариком Вовкой, который рос без папы, мы дружили тоже.
Дальше сидит техничка Анна Дмитриевна Дрюпина. Кроме того, что посуду она полоскала в огромном тазу с разведенной горчицей и имела двоих сыновей-хулиганов – Мишку и Валерку, я помню широкую лесную дорогу в родительский день, по которой идет она в непривычно нарядном платье рядом с неизвестной женщиной и откуда-то доносится приглушенное неудовольствие этой парой.
Однажды, уже сильно повзрослев, я заболела и около месяца валялась в постели, куда мой приятель, имевший доступ в библиотеку ЦДРИ, доставлял редкие книги, и среди них роман Поля Валери о дамской дружбе.  При чтении давний родительский день вполне осознанно выплыл из моей детской памяти.
О женщине слева, кроме того, что она называлась завхоз, ничего вспомнить не могу.
В стоячем ряду первая справа воспитательница Агриппина Никитична. Помню ее не на даче, а на поляне в парке Сокольники. Она любила развалиться на подстилке и мурлыкать что-то гадкое без слов, а ее любимчики заплетали в мелкие косички ее сальные волосы.
Рядом веселая блондинка легкого поведения Марья Михайловна. Ничего о ней, кроме «поведения», в мою память не въелось.
 Женщину в темном платье и с трудным выражением лица я помню плохо. Но знаю, что это у нее снималась дача для детского сада на лето. Звали ее, кажется, Берта, и, глядя на нее, можно легко предположить об их с уже немолодой дочерью судьбе.
Последняя слева наша удивительная мама. Это она после страшных лет войны и смерти старшего дорогого мальчика нашла в себе силы не только продолжить свою жизнь, но и еще вместе с нашим оставшимся в живых папой родить нас и обеспечить всех своих детей ежегодным дачным счастьем.
Мама не стала оперной певицей, но легкий певческий дар  поднимал ее над горестной землей и вырастали крылья, на которых она летела с детским ликованием.

 

ВОВЧИК

Image may contain: food

Однажды на снегу появляется настоящий круглый рыжий апельсин. Какое-то время он неподвижно висит, а потом вдруг начинает прыгать, как игрушечное солнце. Даже сейчас, когда я вспоминаю, - несомненно был апельсин и ничего больше. А потом проявляется зимний парк, синее жизнерадостное небо, мои румяные дети, наперегонки бегущие к этому удивительному апельсину, которого зовут, как кошку, Юю.
Дети уже освоили нехитрые правила и по очереди играют с новой игрушкой, а я, как заждавшийся в детдоме ребенок, медленно иду навстречу высокому седому человеку с синими, как небо, глазами. Откуда он знает, как устраивать на снегу праздник? Где он добыл эту Юю? Может быть он фокусник? Нет, он не фокусник, он физик, он - мастер на все руки и ноги, он любит музыку, горные лыжи и поэзию, он читает мне Пушкина по ночам, когда дети спят, и телефонная трубка дрожит в моих руках.
Небольшой парк, где мы целыми днями гуляем, состоит из центральной клумбы и пяти расходящихся от нее аллей. Это место, пожалуй, одно из самых дорогих мне, а нелегкий опыт совместного проживания с родителями первого муже еще пригодится мне в будущем. . К счастью, парк был через дорогу.
Вот так и получилось, что появление Вовчика с апельсином было из тех удовольствий, которые парк неизменно мне преподносил. Но он родился не в парке, а в совсем другом месте, с парком, впрочем, имеющим некоторе сходство. Познакомились мы с ним в Консерватории.
В Москве стояла непроходимая поздняя осень, в маленькой квартирке на Щукинской, под стать времени года, тянулись дни, наполненные осуждающими вздохами ни в чем не виноватых стариков и непрерывным кашлем моего маленького сына. Шел второй год с момента получения нашего первого отказа. Долгожданное изгнание откладывалось на неопределенное время.
Но все-таки было уже немного легче выживать, зная о своей судьбе хотя бы на короткий срок что-то определенное. И я, смирившись с тоскливой своей участью, уже ни на что не надеясь и ничего не желая, кроме покоя, каждый день со своими детьми пересекала дорогу, за которой начинался парк – единственное место с твердой почвой под моими ногами.
На случай лютых зимних холодов у меня имелись белые валенки, подбитые резиной. Они хорошо меня грели, когда я, предпочитая суровые прогулки хроническим поеданиям меня в теплом доме, загуливала с детьми до темноты.
Однажды осенью, в воскресенье, пошли мы с пятилетней Алисой в Большой зал консерватории послушать виолончель, на которой в тот день играла Наталия Гутман. Концерт был дневной и ее номер начинал второе отделение. В антракте мы спустились в буфет и пока мой ребенок отдыхал, поедая пироженое, от музыки, я, наконец, встретилась глазами с человеком, присутствие которого заметила еще спускаясь с лестницы. Его взгляды показались мне не случайными, но я тут же о нем забыла и мы с Алиской побежали слушать виолончель, после чего потихоньку выбрались из зала: ребенок, довольный, что опять на свободе, я – довольная ее свободой. В пользу детей и продолжения своей странной жизни от собственных удовольствий я давно отказалась. Я готова была мириться с тем, что выпало на мою долю, мне казалось, что и этого для меня много. И так бы все и продолжалось, если бы не находились люди с противоположной точкой зрения. Во всяком случае, человек в не новых, но до блеска вычищенных ботинках, спускавшийся теперь рядом с нами по лестнице, такую точку зрения имел.
- Ни к чему это, - думала я, стараясь не перескакивать через две ступеньки.
Остаток лестницы ознаменовал наше знакомство, которое продолжилось у раздевалки, где наши пальто висели рядом, а затем по дороге к метро Краснопресненская мимо зоопарка с остатками морозоустойчивых животных, комментарии к которым за это небольшое время прогулки отразили наше близкое понимание мира. На прощание он попросил разрешения позвонить и мой отказ опечалил его. Он написал свой телефон на трамвайном билетике, я небрежно сунула его в карман. Пока спускалась по эскалатору, еще успела подумать, что похож он на Януша Корчака.
Вскоре наступила зима и я, глядя на своих детей, ныряющих в ярких комбинезончиках в снег, понимала, что все ничтожно по сравнению с этим чудом. А когда они засыпали, на их нежных лицах оживали краски морозного дня и я знала, что лучшей картины я не увижу ни в одном музее мира.
Но вот однажды, незадолго до нового года, я вдруг вспомнила про телефон на трамвайном билете. Я понятия не имела, где может быть этот замусоленный билетик, но желание позвонить, вдруг возникшее в один из мрачных одиноких вечеров, оказалось настолько сильным, что после долгих и безуспешных поисков я нашла случайно уцелевший скомканный билет с едва различимыми знаками телефона.
Он не мог поверить, что я все-таки ему позвонила и за стуком упавшего стула без перерыва удивлялся, радовался и смеялся его голос. Он немного помолчал, когда узнал, что у меня есть еще мальчик, а потом выразил надежду, что нашей дружбе это не помешает, и мне стало его жаль. Для него в одну секунду разрушилось видение божественного полотна, на котором было всего два места. Но во внезапную и бурную его влюбленность мне все-таки пришлось поверить, когда он с удивительно бережной легкостью начал участвовать в моей запущенной судьбе. Ознаменовалось это участие с добычи новогодней елки, с отсутствием которой на тот 1984 год мы с детьми уже смирились. Елка ехала в открытом грузовике и когда мы ее заметили, грузовик уже скрылся в соседнем переулке.
В несколько точно рассчитанных прыжков он догнал грузовик и появился из-за угла с деревом. Он помог втащить елку в подъезд и уехал встречать Новый год к себе в Лианозово. Я не помню, где был мой муж в тот вечер, но зато помню, как мы с детьми украсили елку и как отражались разноцветные огоньки в счастливых детских глазах и как совсем не волновало меня отсутствие даже самого легкого раскаяния за этот, пусть невинный, но все же обман.
Вовчик -- так он попросил себя называть, скорее всего, обратил на нас внимание, находясь в приподнятом от музыки настроении. Ему было тогда пятьдесят два года и он был абсолютно одинок. Вообще-то он был женат и в таком состоянии находился целых шестнадцать лет. Но потом этот брак распался и у него ничего не осталось. Сын его жены, которого он полюбил и воспитывал, как своего ребенка, остался чужим и равнодушным и совершенно зря Вовчик растрачивал на него свое время, - ребенок так и не научился жалеть букашек, замечать бриллиантовые капельки росы, слышать тонкую музыку мира. Правда, со всей отдачей юнного эгоизма, пользовался он предложенными Вовчиком удобствами жизни, от которых увы не исчезло его врожденное хамство, с которым и произошло безболезненное для мальчика расставание. Надо сказать, что Вовчик довольно скоро после женитьбы испытал острое чувство неверного шага, но благородство не позволило ему вернуться назад.
С вовчиковой женой дело обстояло несколько сложнее, все-таки шестнадцать лет немалый срок и разность жизненных позиций можно было потерпеть ради неслыханных удобств, предоставленных этим ненормальным любителем человечества для нее и ее сына. Неизвестно, сколько бы еще продержалась эта связь, но тут на помощь подоспел близкий приятель Вовчика, и он, оставив квартиру в центре Москвы со всем содержимым бывшей жене, переехал в купленное им кооперативное жилище на краю света в Лианозово. Своих детей Вовчик не заводил по причине имеющегося у его сестры тяжелого нервного расстройства.
Несмотря на моих детей Вовчик не отказался от своей любви и почти год длился этот удивительный роман с самого рождения обреченный на неудачу. Он с удивляющей меня энергией проявлял чудеса рыцарского служения своей, как ему казалось, и, как стало казаться и мне, прекрасной даме. И, разумеется, я не отказывалась от концертов, прогулок по темной морозной Москве и от обязательных провожаний до подъезда, хотя и не понимала, как он добирается домой и рано утром едет на службу, где руководит чем-то страшно секретным.
Мне было тогда тридцать шесть, выглядела я на все двадцать и, хотя ничего менять в своей жизни не собиралась, видеть, как светится влюбленный человек, было приятно. Как раз в это время папиными стараниями была получена для нас квартира на Университете и в феврале мы туда въехали, в одиннадцатый подъезд, ровно напротив нашего бывшего двадцать второго. Впервые в жизни мы стали проживать в собственной трехкомнатной квартире, где в самой большой комнате Вовчик начал строительство спортивного комплекса для детей и тем самым приобрел легальное положение человека-строителя. Мне казалось тогда, что все очень хорошо устроилось и никому не придет в голову, что тут что-то не так, хотя, при желании, можно было бы задуматься над некоторыми странностями этого благотворительного строительства.
Новое жилище наше состояло из трехкомнатной квартиры, в двух из которых разместилась моя семья, а третья комната была поначалу занята двумя молодыми женщинами, одна из которых была мать, другая – дочь. Никогда еще я не видела столь удручающей грязи и, возможно, это обстоятельство, перемешавшись с абсолютно безрадостной семейной жизнью, заставило меня заработать лапками и не утонуть в болоте отчаяния.
Постепенно, с помощью дорогих друзей, мне удалось и вывести полчища тараканов, и съехаться с папой, и сделать ремонт, но я никогда бы не выжила без необыкновенной любви Вовчика и только благодаря ему я не только не сошла тогда с ума, но и, впервые в жизни, рассталась с жалким страхом неуверенности в себе.
Я удивилась, когда впервые переступила порог вовчиковой квартиры, где в первой крохотной комнате располагалось его жилище, а в смежной к ней – настоящая мастерская, заваленная досками и инструментами. Но я не сразу узнала про вторую комнату, потому что очень долго стояла на пороге первой и не могла поверить, что живет в ней занятый с утра до ночи одинокий человек. Все в этой комнате было диковинным, начиная с прекрасной ветки рябины, висевшей на стене, и кончая потрясающим столом, сделанным Вовчиком из крышки рояля.
Неизвестно, по какой причине оказался на улице рояль. Скорее всего въезжающие в новостройку люди привезли его из старой квартиры, а в новую он не влез, или этим людям, владельцам рояля, показалось, что он им больше не нужен  и рояль, как брошенный породистый пес, жил на улице, пока не попал в лапы лианозовских мужиков, которые стали им бойко торговать. Но замученные люди не интересовались роялем и, подняв от ветра воротники, торопились в тепло своих новорожденных квартир. К вечеру короткого осеннего дня промерзшие мужики выпили, с тоской оглядели непроданный инструмент, и принялись его жечь в ту самую минуту, когда с работы возвращался Вовчик. Вовчик выташил из огня крышку рояля, притащил домой и сделал из нее стол, а вместо сгоревших приделал собственной работы ноги, одна из которых убиралась, когда стол при помощи особого приспособления съезжал с насиженного места и своим великолепным рояльным боком нависал над громадной кроватью, тоже построенной Вовчиком по собственному проекту.
Уже кончалась зима, когда мы с Вовчиком собрались покататься на лыжах в Лианозовском лесу. С опозданием на час, с тяжелыми лыжами, к которым были приверчены ботинки, после изнуряющих пересадок и падения при выходе из метро на лед, я увидела Вовчика с таким обеспокоенным лицом, что у меня сжалось сердце и страшное чувство равнодушной вины заставило остановиться. Наверное только мать может броситься к ребенку так, как он бросился ко мне, весь еще во власти переживаний долгого ожидания.
Разноцветные шерстяные лыжники лихо скатывались с горы и с лихорадочной скоростью поднимались обратно и от этих ножниц и лесенок на сахарном снегу у меня замелькало в глазах и сразу расхотелось тратить силы на это тошнотворное веселье. Вот тогда я впервые рассмотрела его жилище. Не знаю, понимал ли Вовчик мою абсолютную несостоятельность в свободе, когда поил меня чаем, прикладывал лед к разбитому колену, ставил пластинку, на которой Фрэнсис Гойя исполнял на гитаре дадцать первый концерт Моцарта и, так и не сняв лыжной куртки, заботливо провожал меня домой. В этот день моя благодарность к нему не переросла в абсолютную любовь, но обернулась безграничным доверием,  чувством, больше, чем любовь. И это он проложил мостик, по которому я навсегда ушла с совсем другим человеком от страшной прошлой жизни.
В моем доме на книжной полке стоит маленький волосатый гномик. Ему 23 года и зовут его Сипсик – так звали волшебного человечка из любимой книжки моих детей. Книжку и Сипсика и множество удивительных подарков привозил Вовчик из Прибалтики, гда часто бывал в командировках. Сипсик уже совсем старенький, но все в том же полосатом костюмчике, в котором вылез на свет из щедрого Вовчикова кармана.
Иногда, во время обеденного перерыва, Вовчик привозил мне свежую рыбу, разделанную и без костей, или невиданное мясо из своего институтского буфета с уверениями, что для него это только удовольствие, и перерыв определяет он сам себе, и кто же еще поможет, если не он. И под его натиском мне, уставшей от своей невеселой судьбы и изнуряющей ответственности за детей, начинало казаться, что да, заслуживаю.
Лето мы с детьми провели в Абрамцево, в композиторском поселке, где пустовала дача родственников моего мужа. После обеда я укладывала спать двухлетнего Миньку, шестилетний Лисенок убегал играть с подружками, а я уходила в небольшой лес за домом и находила крошечные сыроежки, незамеченные утренними грибниками. Они мелькали в траве красным, желтым, синим, розовым и я варила из них в маленькой кастрюльке себе суп. Разноцветные круглые шляпки грибов напоминали мне игру из самого раннего моего детства. Почему-то навсегда застряло в памяти несравнимое чувство восторга, когда мне удалось подцепить специальной петлей на палочке деревянный грибок с груглой шляпкой такого особенного красного цвета, от которого у меня до сих пор перехватывает дыхание. Однажды в этом лесочке мы увидели в мшистой ямке под корнем старого дерева спящего кротенка. Мы с детьми осторожно потрогали его мягкую блестящую шкурку.
На другой стороне железной дороги открывалось необозримое желтое поле с васильками а за ним начиналась деревня с курами, подсолнухами, лошадьми и дачниками. Деревенская дорога переходила в зеленый луг, который поднимался высоким круглым холмом и сбегал к реке с дырявым мостиком. На холме пасся зацелованный и заласканный шоколадный жеребенок с длинными ресницами и шелковым хвостом. Я поднимала на руках Миньку, чтобы он тоже мог обнять жеребенка.
Вовчик не забывал меня и на даче – появлялся вдруг из леса с тяжелым рюкзаком, и дети, забыв деревенские радости, сосредоточенно поедали роскошные рыночные абрикосы. Меня его приезды несколько тяготили и я готова была обойтись без них и только писать длинные письма, в которых очень по нему скучала.
Незаметно закончилось лето, поредела зелень, сквозь которую стали видны на другой стороне улицы опустевшие дачи.
Мы вернулись в Москву, началась осень. Вовчик приезжал каждый день после работы погулять со мной и детьми. Он все еще держался за свою секретную физику, ему все еще казалось, что жизнь подарит нам годы настоящего счастья и его любовь ко мне будет длиться вечно. К зиме наша любовь перешла в долгую и прочную дружбу и длилась до моего отъезда.
Последний раз мы виделись на похоронах моей сестры. После трехлетнего отсутствия, мало чего соображая в эти горестные дни, я с какой-то отрешенной точностью запомнила все мое десятидневное пребывание в Москве и, особенно, поездку в парк Сокольники, где сидим мы с Вовчиком на скамейке и он, сменивший солидный пост на вольное скитание, чертит на песке носком давно нечищенного ботинка занимавшую его последнее время идею устройства зерновых хранилищ в Древнем Египте.
2008

Боевские бани

Нас у мамы было двое – двое маленьких девочек-близнецов с огромными черными глазами, которые по мнению всех, без исключения, прохожих, следовало хорошенько отмыть. Некоторые из этих глупых прохожих дарили нам конфеты и мы на время забывали о своем несчастье. Маме нравилось внимание посторонних и она с удовольствием демонстрировала наше удивительное сходство, от которого мы уже тогда не прочь были избавиться. К счастью, по маршруту нашего следования в парк «Сокольники» располагалась «Керосинная лавка», в которую, к нашему удовольствию, мама всегда заходила полюбоваться посудой, большими коричневыми кусками невкусного мыла и разными другими интересными вещами. Пока наша мама рассматривала товары, мы с сестрой, отдыхая в мутноосвещенной лавке от приставания любопытных, глубоко вдыхали чудесный запах керосина.
Раз в неделю ежедневные прогулки в парк разбавлялись походом в баню. Мы думали тогда, что это не просто одна баня, а какое-то неопределенное количество бань, которые так и назывались – Боевские бани. Но мы ходили всегда в одну и ту же, единственную, которую из глубокого уважения (один из вариантов) посетители наградили множественным числом.
В бане кончались наши переживания из-за глаз и начинались новые из-за волос. Каким-то образом мама управлялась с необыкновенно густыми и длинными нашими волосами и затем, под наши горестные вопли расчесывала их простым гребешком, из которого от нагрузки вываливались зубы. И если прогулки с приставаниями мы еще кое-как выносили, то посещение бани было для нас настоящим адом. Мы с сестрой были тогда очень послушными детьми, но ужас перед баней сохранился у нас навсегда. Разумеется, мы не в состоянии были разобраться в его причинах, и ужас этот хранился в нашей памяти до тех пор, пока взрослый опыт не соединился с детскими предчувствиями.
Особенно запомнились зимние бани, когда из морозного, еще светлого дня мы, ухватившись за маму, входили в огромный, мутный от тяжелого пара, зал.
В мучительно-душном банном тумане двигались отвратительно распаренные тетки с отвислыми, похожими на блины, грудями, которые повисали прямо над нашими головами, если тетки оказывались мамиными знакомыми и наклонялись из желания получше нас рассмотреть.
Через некоторое время, в бывшем городе Загорске, уже немного подросшие, рассматривая богатые росписи на стенах храмов, мы обнаружили, что изображение преисподней напоминает уже пережитые ощущения, но какие – еще не понимали.
Облив кипятком мраморную скамью и поставив на нее добытые в честном бою шайки, мама принималась намыливать нас большой, похожей на лошадиный хвост, мочалкой, и мыльные брызги летели в шайки, в которых мы с сестрой купали розовых целуллоидных поросяток, каждая свою.
Из грохотания шаек по мраморным скамьям и какого-то утробного гула, сопровождавшего мытье населения, мы с сестрой тоже извлекали свою выгоду, закрывая и открывая уши маленькими ладонями. Я до сих пор среди несносного шума прибегаю к этой детской игре, особенно на концертах классической музыки, когда в изысканную тишину последнего аккорда врывается буйный грохот переношенных аплодисментов.
Но после испытаний, в предбаннике, нас ожидала награда в виде толстой тети Зои в засаленном на животе белом халате. Она ловко, в пол-оборота, полоскала над чахлым фонтанчиком граненный стакан, и мы с замирающим сердцем смотрели, как вытекает из стеклянной трубочки тягучая струйка двойного сиропа, на который из открытого незаметным движением руки фокусника-профессионала второго крантика с шипящим ворчанием изливался водопадик чистой газировки.
Мы забываем только что пережитые банные потрясения, мы наклоняем над стаканами свои расчесанные в муках головы и в лицо брызгает щедро долитая тетей Зоей колючая вода.

23 июля 2004 г.