?

Log in

No account? Create an account

КУРЬЁН БУЛИНЫЙ

публичный дневник Маргоши

Entries by category: дети

СЕРЕБРЯНАЯ ЛОЖЕЧКА
buroba
Я увидела ее на страничке Alisa Rodny. Алиса написала, что эта ложечка досталась ей от мамы, то есть от меня.
А у меня она появилась давно, в далеком детстве. И ложечек этих было две — на каждую из дочек-близнецов нашего папы. Он привёз их нам в подарок из командировки.
И я так и не понимаю, как нашему папе, нежному еврейскому мальчику из семьи раввинов, рано вкусившему модную в то время пролетарскую свободу, прошедшему через ад войны и его продолжения в виде счастливого выживания в немыслимых условиях, пришла в голову идея с попугайчиками.
Как же мы с Розочкой любили эти ложечки! Мы готовы были есть ими даже клецки, а различали мы попугаев по перышкам — у них на хвостах они были разные — у розочкиного желтое, у моего оранжевое.
Прошло много лет, у нас с Розочкой родились дети, которые тоже ели этими ложечками. А потом у моей сестрички на Ленинском проспекте завелись клопы. Их пришли морить две тетки с ведрами и после мора исчезла розкина ложечка с попугайчиком. А свою я увезла в Америку.
Однажды, когда у меня уже были все мои дети, и коты, и собака, и муж, и дом с такими удобствами, какие моим родителям не снились, ложечка пропала. Я искала ее до глубокой ночи и не было места, куда я ни заглянула.
В глухом отчаянии я заснула и мне приснилось, что ложечка в контейнере с мусором, мешки из которого утром должна была забрать мусорная машина.
Еле дождавшись рассвета я распотрошила мусор и нашла ложечку с попугайчиком.


Повесть о зубах
buroba
Не понимаю, почему зубы, в отличие от других частей тела, таких, например, как нос, голова, сердце и другие конечности, не пользуются спросом в лирических сочинениях. Мне кажется, что зубы - эти верные до последнего нерва товарищи наши, заслуживают лучшей участи.
Возьмем зубы молочные. Сколько прекрасных, нежных и радостных историй связано с появлением первого зуба - его даже увидеть еще нельзя, только услышать! И услышать можно, только имея старинную серебряную ложечку, подаренную любящей бабушкой, а уж откуда эта ложечка взялась у бабушкиной мамы, да как было их несчесть, да только одна и сохранилась, завалившись в подпол - это уже история другая, к нашим зубам имеющая весьма косвенное отношение.
И стучит ложечка по беленьким кружевам еще неявного зубика особенным серебряным звоном.
А сколько перебывало под детскими подушками мышей с закушенной в зубах копеечкой! Проснется малыш с еще незнакомой любопытному языку дыркой от бывшего зуба, поморгает, улыбнется, да и вспомнит про мышку.
Или вот, в совсем недавние времена, лет тридцать назад,  существовал в Москве детский садик. Я туда возила свою трехлетнюю дочку Алиску. Далеко приходилось ехать, особенно зимой тяжело, а жили мы у метро Университет, а садик находился у метро Ботанический сад. А там еще на автобусе. Как-то раз мой ребенок, закутанный в шубу валенки и шапку до глаз, на объявление -следующая остановка "Ботанический сад" -  довольно громко из-под вороха одежды поправил - не ботанический, а еврейский.
Садик действительно был еврейский, и все дети были детьми отказников, или отбывающих за стремление к свободе наказание.
И этот садик был, конечно, нелегальным, и все родители, кто мог, в нем работали, покупали, привозили и готовили еду, занимались с детьми. Приезжали даже профессиональные преподаватели живописи, гимнастики и танцев.
Времена  нелегкие, покупать кошерную еду  дорого, но были правила,  хотя большинству родителей они казались излишними.
И вот в этом садике после очередного  обеда, когда дети тянули тонкие ручки и спрашивали добавки чая, маленькая девочка Рина Фульмахт спросила, можно ли есть мясо молочными зубами.

Совершенно неожиданно вступление мое затянулось до такой степени,  что его с некоторой натяжкой, можно считать началом.
А где начало, там и продолжение.

ОТКУДА БУРОБА?
buroba
Когда я завела себе этот дневник, надо было выбрать имя, по которому должны были узнавать меня мои будущие друзья. Тогда, десять лет назад, мне показалось остроумным выступить под именем персонажа сказки Алексея Ремизова "Зайка". Мне показалось, что в какой-то степени даже мило отождествить себя с образом до невозможности жутким, но вместе с тем совершенно  безопасным, учитывая мое далекое младенчество. За десять лет мое отношение к образу несколько изменилось, между нами пролегла та пропасть, в которой смех от удачной мистификации становится все глуше. Но мне уже никуда не деться от этой старухи -  прячась за углами, она монотонно преследует меня и когда-нибудь заберет в свой черный мешок, но, надеюсь, это будет еще не скоро!:)
Отрывок из "Зайки"
"Лишь только солнце подымалось до купола и в саду Петушок-золотой гребешок
появлялся, приходил к Зайке старый кот Котофей Котофеич. Впрыгивал Котофей в
кроватку и бережно бархатной лапкой будил спящую Зайку.
Просыпались у Зайки синие глазки, заплетала Зайка свою светлую коску.
Котофей Котофеич пел песни. Так день начинался.
Зайка скакала, беленькая плясала. С ней скакала Лягушка-квакушка с отбитою
лапкой, плясали две Белки-мохнатки. А гадкий Зародыш садился на корточки в
угол, хлопал в ладошки да звонил в серебряный колокольчик.
То-то веселье, то-то потеха!
И обедать готово, а Зайку за стол не усадишь.
Завязывал Котофей Котофеич Зайке салфетку, и принималась Зайка кушать
зайца жареного да козу паленую, а на загладку "пупки Кощея", такие сладкие,
такие вкусные, малиновые и янтарные, - весь ротик облипнет.
Тут Лягушка-квакушка себе мух ловила, а Белки-мохнатки орешки грызли.
Но вот заходило за домик Барабаньей Шкурки красное солнце, проходила мимо
башенки старуха Буроба, проносила Буроба огромный мешок за плечами.
Не дай бог повернет Буроба в башенку! Подымется Буроба наверх по лестнице,
возьмет Зайку в мешок, унесет с собою да и съест.
Которые дети спать не ложатся, Буроба в мешок собирает".

У нас в доме, когда мы с сестрой еще были маленькими, имелся альбом Юрия Анненкова, и мне всегда было бесконечно жаль нелепого человека в очках и с мухой на лбу, которую, как было написано под портретом, у него не было сил отогнать, так он был замучен жизнью. Но как-то он все-таки муху эту спугнул и уехал в Париж, и больше я о нем ничего не знала, пока не прочитала его книг. Одна из любимых - Тристан и Исольда.

Моя Одесса
buroba
Предисловие
Эта небольшая история была написана почти десять лет назад в форме легкого обзора прошлого. В ней нет досконального исследования семейных связей, а есть только Одесса, море, солнце и любовь.


Нам с Розочкой было по шестнадцать лет, когда мы впервые летели в самолете и впервые увидели море. Мы прилетели в Одессу и нас встречал дядя Зейлик и Марик. Они привезли нас на трамвае к себе домой, тетя Аня, жена Зейлика, накормила нас обедом и мы с Зейликом и Мариком поехали на море, в Аркадию. Мы шли по широкой дороге, усыпанной каштанами. Они сваливались на землю в своей толстой колючей шубке, шубка трещала по швам и новенький гладкий каштанчик бойко из нее выпрыгивал. На какое-то время мы так увлеклись каштанами, что забыли про море, а когда вспомнили, впереди все так же голубело небо, и мы стали волноваться - когда же море, когда же море, пока не догадались, что небо давно превратилось в море, над ним носятся крикливые чайки и вокруг настоящий, морской, с легким селедочным духом, неистребимый запах Аркадии.
Мы с Розкой были наивными долговязыми девочками и все, что мы увидели тогда в городе Одессе показалось нам волшебным. И море, и южное тепло, и наш дядя Зейлик, в которого мы влюбились сразу и навсегда. Было лето, у него, как и у его учеников, были каникулы, и мы просто не могли поверить, что этот человек, которого боготворила вся школа от первого до десятого, целиком наш!
Несколько первых дней на наши просьбы пойти с нами на море он серьезно объяснял, что плавки он уже сшил и осталось только пришить пуговицы, а потом уже и мы стали догадываться, что смеется он и над собой, и над нами, потому что давно уже он не загорает, нельзя ему, да и не нужно. Мы потом привыкли, а первое время очень удивлялись, как это можно не хотеть на море. Примерно так же удивлялись, как маленький, шестилетний Вовка, внук сестры дяди Зейлика, Доры, когда он впервые попал в Москву и, спускаясь в метро на эскалаторе, не мог поверить, как люди могут укорачивать это необыкновенное удовольствие, сбегая по эскалатору вниз.
Через несколько дней мы поехали в гости на Садовую.

САДОВАЯ
Для начала неплохо переместиться в девятнадцатый век и там, пробравшись по искусно расписанным моим папой лабиринтам истории, увидеть людей и время, положивших начало жизни всей нашей многолюдной семьи, часть которой оказалась в Одессе.
Эту часть представлял родной брат моего деда, Марк. У моего прадеда, деда моего папы Пинхоса Неймана, было много дочерей и сыновей. Почти все они уехали в двадцатых в Америку. Не уехали Марк (Мотл), Исаак (мой дед, раввин, оставшийся в местечке Ладыжин и убитый в первые дни войны) и дочь Слува, о которой я мало знаю. Марк в Одессе родил Давида, Зейлика и троих его сестер, к которым мы и отправились в гости.
Тетушки, все втроем, проживали в большой квартире на Садовой улице. И мы с дядей Зейликом и Мариком поехали на Садовую. Марику столько же лет сколько и нам, он сын дяди Зейлика.
К этому времени мы уже здорово с Розкой загорели, даже слегка сгорели, и поэтому не смогли влезть в приличные платья, сшитые маминой знакомой портнихой тетей Анютой, жившей в Сокольниках со стороны Оленьих прудов в доме с разноцветным чердачным окошком. Тетя Анюта была добрая, с бородой и усами, и она быстро и ловко сшила из отреза тонкой розоватой шерсти, подаренного нам на день рождения какой-то ненормальной родственницей, два одинаковых платья с рукавами в три четверти и юбками гофре.
Помню, что на мне тогда было простенькое немаркое с белыми цветочками и вырезом каре. И этот каре страшно меня раздражал. Как, впрочем, и все остальные изыски в одежде типа рукав три четверти, вырез под горлышко, воротник шалька и много еще чего. А Розку не раздражало, и она, в отличие от меня, уже умела прямо ходить, легко улыбаться и втягивать живот.
Дом, на втором этаже которого жили тетушки, одной своей стороной выходил на Садовую, тремя же другими образовывал неглубокий, но обширный колодец, в котором сушилось белье и сновало множество шумных детей. Кроме детей на вынесенных из дома стульях дышали воздухом жильцы дома. Я потом еще несколько раз бывала в Одессе, но именно тогда, на Садовой, мне показалось, что это и есть то место, где полагается жить. Было что-то волшебное и абсолютно знакомое в пахнущем зноем горячем асфальте, в отяжелевших от белья веревках, ветхом балконе, с которого тетушки уже увидели нас и махали руками.

ТЕТУШКИ
Самая старшая из них, Дора, рано вышла замуж и родила двух сыновей, Александра и Давида. Александр, Алик, запомнил своего отца, а Давид, Додик, нет, потому что он родился в тридцать седьмом, а отца забрали в тридцать восьмом и уже никогда не вернули обратно. Потом, уже после войны, к ним пришел человек и рассказал, что был в одном лагере с их отцом, Абрамом Тигаем. Еще он рассказал, что к концу войны некуда было девать пленных немцев и врагов народа расстреливали сотнями, чтобы освободить места в бараках. Но, точно неизвестно, был ли среди расстрелянных муж еще совсем молодой и самой красивой из сестер Доры, или он действительно умер от тифа еще до войны, как было написано в справке, полученной уже взрослым Аликом. Такие справки, после долгих и безуспешных походов в государственную канцелярию, получали тысячи семей, из которых в тридцать седьмом увели на расстрел мужей и отцов.
Втроем воспитали мальчиков. Адель, средняя, и Эня, младшая, замуж не вышли. Можно предположить, что у них просто не хватило времени на устройство жизни. Они учились, работали, занимались детьми и, наверное, даже не заметили, как из девочек превратились в старушек. Нам с Розкой тогда казалось, что они старушки, а на самом деле были они совсем не старыми, еще работали, кажется, учительницами, очень похожие друг на друга небольшого роста сестрички с маленькими сумочками в одной руке и на случай прохладной погоды на сгибе другой у каждой шерстяной жакет. Они называли эти жакеты вязанками.
Мы зашли в подьезд и по широкой старой лестнице поднялись на второй этаж в уже настежь открытую для нас дверь в огромную прохладную картиру, в которой заждавшиеся тетушки тут же бросились нас откармливать.
Мы никогда их не видели раньше, да и не много о них слышали, но, попав к ним в руки, моментально испытали еще незнакомое нам, потрескивающее теплым огоньком, чувство родства. Как будто нерешенная задача со множеством вопросов вдруг решилась сама собой. И все странности с привычным московским холодком обязательств и условий превратились в долгожданное, такое неприлично-простодушное торжество.
Ах, какие они были милые, чудесные эти тетушки! Их уже давно никого нет.

ЗЕЙЛИК
Едва дыша, заласканные и обкормленные, мы возвращаемся домой, на Пролетарский, бывший Французский, бульвар, где жена Зейлика, тетя Аня, уже ждет нас с обедом. Тетя Аня работала хирургом в железнодорожной поликлинике. И она после работы торопилась домой, чтобы накормить свалившихся на голову московских племянниц Зейлика. Мы тогда еще ничего не соображали и были уверены, что своим присутствием никак не стесняем обитателей хотя и самостоятельной, как говорят в Одессе, но крошечной квартиры. Тетя Аня с блеском управлялась хозяйством и воспитанием двух своих мужчин. В доме всегда было чисто и вкусно, а Марика  в младенчестве даже учили играть на скрипке.
Зейлик курил папиросы Сальве. Он устраивался со всеми удобствами в кресле перед телевизором, закапывал тренированной рукой в глаза капли (у него была глаукома), закуривал Сальве и на какое-то время выбывал из домашней жизни. Он рассказывал, что как-то на родительском собрании у него дико разболелась голова и отец его ученика, доктор из Филатовского института, обнаружил глаукому. У его сестер она тоже была.
Но в то лето, когда мы впервые гостили в Одессе, Зейлик проводил с нами почти все свободное время и мне казалось, что он был страшно рад поводу смыться из дома. Мы с Мариком приходили с моря и отправлялись все вместе гулять по Одессе. Заходили на Садовую, катались на трамваях, ели мороженое и он щелкал нас своей Лейкой. Впрочем, летняя свобода Зейлика была весьма относительной, летом он натаскивал по физике поступавших в институты детей, и в очередь к нему становились задолго до окончания школы.
Он, однажды, повел меня в свою школу. Было это в другой раз, через несколько лет, когда я одна приезжала. Для меня тогда уже не было открытием, что Зейлик вне дома совсем другой, веселый, остроумный, несерьезный мальчишка, но то, что я увидела в школе, меня поразило – его знали и любили все – от сопливых первоклассников до томных выпускников, любили его как надежного верного друга, с которым можно было съехать с перил и разделить самую страшную тайну. На последнем, четвертом этаже школы в кабинете физики, оборудованном Зейликом Марковичем с учетом потребностей всех возрастных групп, висел на стене портрет Януша Корчака.
Надо сказать, что сидение в свободные минуты перед телевизором не было единственным развлечением Зейлика. Он любил слушать оперы и понимал в них толк. Многие из арий он знал наизусть, а опера «Аида», чаще других певшая из довольно хорошего проигрывателя, захватила и нас с Розкой. Оказалось, что Зейлик в свое время учился в консерватории и мы просто обалдели, когда услышали однажды, как он поет. Вот так, совершенно неожиданно для нас, он вдруг самым настоящим оперным голосом запел «Средь шумного бала...», потом «Сурка». У него был необыкновенной красоты тенор. Может быть это мы с Розкой, красивые, жизнерадостные девочки, так на него подействовали, что он вдруг запел. Но это было только однажды. Больше он не пел. Наверное, он считал, что назад оглядываться незачем.
Помню, как в мой последний при его жизни приезд, мы сварили макароны. Макароны мы переложили в сковородку, чтобы немного их поджарить, и еще мы торопились поскорее их съесть, потому что обещали тете Ане, спешившей после работы домой кормить нас обедом, что позавтракаем сами. А было уже около трех, и она должна была вот-вот нагрянуть. Зейлик ухватил сковородку придуманным и сделанным им самим каким-то новейшей конструкции ухватом и не доехав до стола сковорода съехала с ухвата и макароны оказались на полу. Времени уже не было совсем и мы, обжигаясь и давясь от смеха, успели собрать макароны с пола и к моменту появления хозяйки они уже были разложены по тарелкам. Уже не помню, как мы вывернулись в тот раз, но макароны с пола оказались удивительно вкусными.
Иногда мы вместе выходили из дома. Зейлик ехал на трамвае в школу, потому что была уже осень, а я, переступая через белые от инея рельсы, отправлялась на море. В начале октября одесситы уже одевались в пальто и шляпы, но солнце еще не признавало осени и к полудню устанавливалась совсем летняя жара. Я уходила на дикий пляж, до которого было совсем недалеко. Надо было только пройти по совершенно дачной улочке (я живу теперь на очень похожей) и спуститься к морю по долгой отлогой горе. С утра было безлюдно, я устраивалась с книгой у чуть нагретого большого камня и не всегда замечала, как под палящим солнцем оживал пляж. Однажды, возвращаясь с моря, я увидела, как Зейлик с совершенно хулиганской сноровкой выпрыгнул из трамвая и не спеша, с  уже приличным выражением лица, пошел по направлению к дому. И как он обрадовался, увидев меня. И мы с ним пошли в соседний двор пить пиво.
Я подозреваю, что никто не знал, какой он. А он играл в другого себя, шутил до самой смерти, до страшного того вечера, когда на звон мусорной машины побежал вприпрыжку выбрасывать мусор и не добежал.
C какой нежной преданностью я любила его!
Да и разве стала бы я писать об Одессе, если бы не было в ней Зейлика!

МОРЕ
Каждое утро мы отправлялись на море. Но, перед тем, как отправиться на море, мы завтракали. На завтрак мы ели хлеб с брынзой и пили растворимый кофе, еще недоступный для простых смертных. Тогда уже я для себя решила, что когда-нибудь в своем собственном доме тоже заведу такие завтраки.
И только совсем недавно я вспомнила, как это было невыносимо вкусно, но где же взять теперь этот круглый белый хлеб с хрустящей корочкой, который продавался по утрам в дворовой булочной, надо было успеть, расхватывался мгновенно, и эту брынзу с Привоза? Я ходила с тетей Аней на Привоз покупать брынзу. Там был такой длинный павильон, в котором продавалась только брынза, и тетя Аня подходила к каждой торговке и пробовала брынзу на вкус. Мне быстро надоело смотреть, как тетя Аня пробует брынзу, я вышла из брынзового павильона и, пока ждала тетю Аню с брынзой, несколько хозяек прошли мимо меня с только что купленными живыми курами. Куры всеми частями тела высовывались из крупноячеистых авосек и орали так, будто их уже режут.
После завтрака тетя Аня собирала нам поесть на море и мы с Мариком на трамвае ездили в Отраду. Марик был таким крепким и спокойным мальчиком, но мне он нравился меньше, чем его папа. Марик больше был похож на маму – разумную и деловую женщину, но в шестнадцать в нем еще бурлила младенческая радость жизни. Он хорошо учился, занимался спортом и в то лето уже говорил на очень красивом немецком. Он уже несколько лет занимался им с моим папой письменным образом. И все время слушал песенки на немецком, одна из которых, где прокуренным женским голосом призывали какого-то бедолагу Джонни, мне особенно нравилась.
Правда, мое отношение к Марику резко изменилось после того, как он, думая что я сплю, нежно поцеловал меня в щечку. Но перестать чувствовать его братом я не могла. И это зачаточное чувство любви перешло со временем в доверительную близость, итогом которой стали сотни писем, исчезнувших при первом столкновении с реальной жизнью.
А пока, накупавшись до одури в Отраде, мы открываем бумажный пакет, в котором большие ломти того самого хлеба, сыр и помидоры. Мы хватаем помидоры и вгрызаемся в них по уши. Помидорный сок течет по загорелым нашим телам, нам вкусно и смешно, мелкий песок моментально налипает на нас и мы несемся опять в море и прыгаем там в волнах, и хохочем, и солнце уже почти в зените. Вдруг я замечаю, что Марик как-то странно на меня посматривает. Ну, разумеется, только со мной могут происходить такие ужасы – от захватывающих прыжков по волнам с меня сполз лифчик. Все вокруг мгновенно тускнеет, расстройство мое не поддается описанию. Ну почему именно со мной вечно проиходит какая-нибудь гадость! Я делаю вид, что все в порядке, но этот несчастный случай будет еще долго меня подгрызать.
Мы продолжаем купание и готовы сидеть в море до темноты, но к обязательному обеду должны быть дома. Приходится покидать Отраду и под удаляющийся крик динного и черного, как пугало, мужика – пшенка, кому пшенка, тащиться вверх по горе к трамвайной остановке. Я так ослабла от переживаний, что добрый Марик тянет меня за руку.

АЛИК
Мой последний приезд в Одессу. Меня встречают Алик и Вовка. Это мы все так его зовем – Алик, а на самом деле он Саша. Так зовет его жена Юля, а в школе он Александр Абрамович. Почему в школе? Да потому что кроме имени и фамилии он ничем не отличается от Зейлика! Он тоже преподает физику в школе, его тоже обожают дети, и все остальные люди, похожие на детей. И Алик понимал, кто был Зейлик. У них и разница в возрасте не такая большая, всего восемнадцать лет, но в начале жизни, особенно в жизни Алика, она была заметна.
Кроме удивительных талантов, доброты и неистощимого юмора, была в них та особенная легкость, какую могут себе позволить только очень искренние люди. Но стоило бы о ней говорить, если бы она не была результатом наполненной множеством суровых испытаний жизни?
Алик стал так похож на Зейлика, что в первые секунды я растерялась, но уже вскоре растерянность сменилась на благодарность за возвращение Зейлика в Алике. За тот же голос, интонации, эту несолидную походку, детское любопытство и взрослое мужество.
 Уже давно нет Зейлика, нет тетушек, Марик с женой и дочкой в Америке, а меня отпустили погреться в Одессу моя свекровь с моей мамой, оставшись с двухлетней крошкой в Москве. Можно было поехать в другое место, но меня никуда, кроме Одессы, не тянуло. Мне хотелось пройти мимо дома, где жил мой милый Зейлик, мне хотелось пройти по Французскому бульвару и вспоминать, как с огромных шелковиц падали и разбивались об асфальт длинные, похожие на пиявок, черные ягоды. Зейлик видел это тысячу раз, я – первый, но удивлялись до смешного похоже. Мне хотелось побродить по Одессе самой, чтобы никто не отвлекал мою память, обойти вокруг Оперного театра, куда водил нас с Розкой на балет «Спартак» Зейлик. В антракте мы выходили с ним в темный, прожаренный дневным пеклом, душный вечер, Зейлик выкуривал Сальве, а мы стояли, как охрана, по бокам, и потели от жары и от счастья в своих приличных бледнорозовых платьях с юбками гофре.

Теперь уже все в Америке. Старые дети выросли и нарожали новых, Алик с Юлей стараются, чем могут, им помогать. Алику сегодня 82. И я вдруг подумала, что он единственный в мире, кто сможет дополнить мой рассказ бесценными сведениями о жизни наших близких, в одном времени с которыми он жил.
Вот его ответ мне от 24 апреля 2010-го года.

« Маргоша, дорогая, привет. Отвечаю на вопросы по порядку их поступления (написания)
Дядя Давид, самый старший из всех детей родился в 1894 году и умер в феврале 1936 года. У него было больное сердце. Был он бухгалтером и жил с семьей в Умани. Жена его - Мася, заведующая детским садом, вывозила детей сада из города и погибла. У них были две дочки - Мура и Роза, которая погибла в эвакуации.
Теперь о Садовой. До войны там жили все т.е. бабушка, дедушка, моя мама, папа, естественно, я и, после рождения, Додик, Эня и Адель. Какой-то короткий период жил и Зейлик. Во какая плотность населения!
В1938 году папу арестовали. После войны в квартире, которую с боем удалось вернуть, остались Эня, Адель и мама с Додиком. Я был в армии и только приезжал в отпуск. А после ухода в запас, т.е с 1954 года, я тоже жил там. Позже я нашел Юлю и квартира чуть-чуть разгрузилась.
Адель (1903-1980) - учительница географии и биологии. Учительницей она была очень хорошей. Сторонница теории эволюции и почему-то горячая поклонница академика-жулика Лысенко. Она была классным руководителем и часто с учениками ходила на экскурсии и неизменно брала меня с собой.
Эня (1905-1983) - бухгалтер, хранительница семейных традиций, номеров телефонов и всех знаменательных дат. Обе они семей не имели.
Эня была честной и очень пунктуальной. В первый месяц войны она получила в банке большую сумму денег для выдачи заработной платы сотрудникам артели, в которой она работала бухгалтером. Но деньги давать было некому. В здание артели попала бомба, никого из сотрудников не было. Деньги она сдала обратно в банк и получила расписку. После войны, когда наши вернулись из эвакуации, Эню вызвали в соответствующее учреждение и потребовали отчет об этих деньгах. Хорошо, что в течение всей войны, при всех переездах она сумела сохранить расписку
Самым младшим из детей был Зейлик. После родителей это был самый близкий мне человек. Он очень хотел учиться. В то время для поступления в высшее учебное заведение нужно было иметь трудовой стаж, т.е. проработать рабочим на заводе определенное время и поступать уже как представитель пролетариата. Такого рабочего стажа Зейлик не имел и, тем более, дедушка его был раввин, а отец служащий. Для “компенсации” недостатков своего происхождения он год отработал чернорабочим на заводе и после этого получил право поступить в высшее учебное заведение. Поступил в Одесский Университет на физикоматематический факультет. Кроме учебы в университете он там и подрабатывал. Благодаря Зейлику я впервые попал в Университет. Повел он меня в “свою” комнату, где он занимался какими-то фотографическими проектами. Насколько я теперь могу вспомнить, это были фотографии плана Одессы. Жил он на Садовой вместе с нами. Я очень любил когда к нам приходили его друзья Сеня Абель и Исак Капилевич. В квартире становилось весело. Они устраивали состязания разного рода. Например, кто подпрыгнув оставит ногой выше след на стене, кто сможет со стола прыгнуть в сидячем положении на стул и т.п.
Зейлик очень любил утром спать и вставать на занятия для него было трудным делом. И вот он решил приспособить к этому часы-ходики. В определенном месте на стене под гирю он устанавливал что-то, что давало, я уж не помню какие, сигналы, но это «что-то» не срабатывало и опоздания на занятия продолжались, но совесть была чиста т.к. он пытался преодлеть этот недостаток.
Сразу после окончания Университета был призван в армию и участвовал в присоединении Бессарабии. После этого из Армии его демобилизовали и он стал работать в Военно-воздушной специальной школе преподавателем физики. До войны Зейлик женился, у него родился сын – Додик. Война развела их. В 1943 году был призван в действующую армию и прошел путь от командира орудия до командира батареи. Войну окончил под Берлином. Затем много лет был учителем физики.. Учителем он был от Бога. Умный, чуткий, с чувством юмора, он привлекал детей. Имел отличные руки и его кабинет физики был одним из лучших в Украине.
Кроме всего прочего Зейлик обладал отличным слухом и хорошим голосом. Одно время он даже занимался в консерватории. Прилично играл на мандолине. Часто в семейном кругу (я думаю, что не только в семейном) пел. Особенно мне запомнилась в его исполнении “Песнь индийского гостя” из оперы “Садко”.
Пиши мне, если будут еще вопросы. Я с удовольствием на них отвечу.
Твой Алик.»
На этом и я поставлю точку.

ЛАДИСПОЛИ
buroba
ЛАДИСПОЛИRead more...Collapse )
2008
М.Н.

ПУТЕШЕСТВИЕ В РАЙ
buroba
А началось оно бесконечным поиском очков. Надо же было из двадцати разнообразных пар пропасть именно им, единственным для чтения. Я бродила по ночному дому и тихо радовалась, что занимаюсь неотложным делом, а сбор вещей, наваленных на давно спящего мужа, спокойно подождет до утра. Знать бы мне тогда, что самолет на четыре часа опоздает. Я бы не забыла, кроме куртки с меховым капюшоном, взять еще и купальник, выскакивая в шесть утра на гневные вопли уже сидящих в заведенной машине папы с дочкой.

Прилетели в Лос Анжелес, а там хорошо - холодно и пальмы кругом. Я завернулась в курточку и поглядываю свысока на смешных людей в мексиканских шляпах. А дальше сели мы в машину и поехали в Палм Спрингс, к моей московской подружке Алле. Она, почему-то, говорила про сорок по Цельсию, но, наверное, еше не очень хорошо разбирается в градусах, поскольку совсем недолго живет в Америке, всего шесть лет.
Познакомились мы с ней давно, в Щукинском парке, когда гуляли там со своими маленькими детьми. У нас тогда было детей поровну – у нее – девочка и мальчик, и у меня – девочка и мальчик. Взяли мы с ней однажды своих девочек и в морозный январский денек пошли в баню. По ее, разумеется, инициативе, - я бани ненавижу любые, даже такие благоустроенные, как на 905-го года. Но день этот вышел абсолютно замечательный и запомнился мне на всю жизнь целой вереницей чудесных впечатлений, состоящих, в основном, из красок, поначалу осветивших скучное банное пространство огненной рыжиной пушистых длинных волос, падавших на белоснежные климтовские тела двух совершенно одинаковых ангельских существ, из которых побольше – мать, поменьше –дочь.
Наши маленькие девочки с удовольствием предавались банным развлечениям и не только мы любовались очаровательными детьми, рыжей Наташей и темноволосой Алисой, звонко шлепавших небольшими лапками по мраморному влажному полу. Потом мы с Алиской, небольшие любители жары, наблюдали в окошко за Аллой и Наташей, мерцавших потускневшим золотом мокрых волос в темно-деревянной парной.
На улице падал мягкий снег и в свете вечереющего короткого дня уже совсем другими красками серели яркие глаза и улыбались одинаково, какие бывают только на морозе у рыжих, пунцовые губы.
У темноглазой Алисы, одетой в белую шубку, пожаром на нежном лице играл румянец, а из-под черного с розами платка, повязанного для тепла на шапку, чуть видны были удивительно милые, как по линейке проведенные, бровки.

Несколько раз, приезжая в Москву, я пыталась и не смогла разыскать рыжую мою подружку. Год назад она нашла меня и тогда мы увиделись впервые после многолетнего перерыва.

А путешествие? Ну да, жарко было там ужасно, в Палм Спрингсе. Это такое особенное место в пустыне, окруженное высоченными горами. Но тепло сухое, выносимое и красота неимоверная – цветы, кактусы, апельсинные деревья, бородатые пальмы и вечно-синее небо. Рай, одним словом. Городок напоминает Италию, а комплекс уютных невысоких домов, покрытых шершавой желтовато-розовой краской, в одном из которых мы гостили, назывался Версаль.
Через пять дней рано утром прилетели домой и разбрелись кто куда. А вечером мы пили на кухне чай и случайно в чашку упали мои очки для чтения, которые я, в ночь перед отпуском, все-таки нашла.

боевские бани
buroba
Нас у мамы было двое – двое маленьких девочек-близнецов с огромными черными глазами, которые по мнению всех, без исключения, прохожих, следовало хорошенько отмыть. Некоторые из этих глупых прохожих дарили нам конфеты и мы на время забывали о своем несчастье. Маме нравилось внимание посторонних и она с удовольствием демонстрировала наше удивительное сходство, от которого мы уже тогда не прочь были избавиться. К счастью, по маршруту нашего следования в парк «Сокольники» располагалась «Керосинная лавка», в которую, к нашему удовольствию, мама всегда заходила полюбоваться посудой, большими коричневыми кусками невкусного мыла и разными другими интересными вещами. Пока наша мама рассматривала товары, мы с сестрой, отдыхая в мутноосвещенной лавке от приставания любопытных, глубоко вдыхали чудесный запах керосина.
Раз в неделю ежедневные прогулки в парк разбавлялись походом в баню. Мы думали тогда, что это не просто одна баня, а какое-то неопределенное количество бань, которые так и назывались – Боевские бани. Но мы ходили всегда в одну и ту же, единственную, которую из глубокого уважения (один из вариантов) посетители наградили множественным числом.
В бане кончались наши переживания из-за глаз и начинались новые из-за волос. Каким-то образом мама управлялась с необыкновенно густыми и длинными нашими волосами и затем, под наши горестные вопли расчесывала их простым гребешком, из которого от нагрузки вываливались зубы. И если прогулки с приставаниями мы еще кое-как выносили, то посещение бани было для нас настоящим адом. Мы с сестрой были тогда очень послушными детьми, но ужас перед баней сохранился у нас навсегда. Разумеется, мы не в состоянии были разобраться в его причинах, и ужас этот хранился в нашей памяти до тех пор, пока взрослый опыт не соединился с детскими предчувствиями.
Особенно запомнились зимние бани, когда из морозного, еще светлого дня мы, ухватившись за маму, входили в огромный, мутный от тяжелого пара, зал.
В мучительно-душном банном тумане двигались отвратительно распаренные тетки с отвислыми, похожими на блины, грудями, которые повисали прямо над нашими головами, если тетки оказывались мамиными знакомыми и наклонялись из желания получше нас рассмотреть.
Через некоторое время, в бывшем городе Загорске, уже немного подросшие, рассматривая богатые росписи на стенах храмов, мы обнаружили, что изображение преисподней напоминает уже пережитые ощущения, но какие – еще не понимали.
Облив кипятком мраморную скамью и поставив на нее добытые в честном бою шайки, мама принималась намыливать нас большой, похожей на лошадиный хвост, мочалкой, и мыльные брызги летели в шайки, в которых мы с сестрой купали розовых целуллоидных поросяток, каждая свою.
Из грохотания шаек по мраморным скамьям и какого-то утробного гула, сопровождавшего мытье населения, мы с сестрой тоже извлекали свою выгоду, закрывая и открывая уши маленькими ладонями. Я до сих пор среди несносного шума прибегаю к этой детской игре, особенно на концертах классической музыки, когда в изысканную тишину последнего аккорда врывается буйный грохот переношенных аплодисментов.
Но после испытаний, в предбаннике, нас ожидала награда в виде толстой тети Зои в засаленном на животе белом халате. Она ловко, в пол-оборота, полоскала над чахлым фонтанчиком граненный стакан, и мы с замирающим сердцем смотрели, как вытекает из стеклянной трубочки тягучая струйка двойного сиропа, на который из открытого незаметным движением руки фокусника-профессионала второго крантика с шипящим ворчанием изливался водопадик чистой газировки.
Мы забываем только что пережитые банные потрясения, мы наклоняем над стаканами свои расчесанные в муках головы и в лицо брызгает щедро долитая тетей Зоей колючая вода.

23 июля 2004 г.