?

Log in

No account? Create an account

КУРЬЁН БУЛИНЫЙ

публичный дневник Маргоши

Entries by category: еда

ХОЗЯЙКАМ НА ЗАМЕТКУ
buroba

Обычно хозяйки делятся множеством советов, но я не очень хозяйка и не любитель делиться своим небогатым кулинарным опытом. Поэтому я делюсь одним единственным, открытым мною на днях.

Речь пойдёт о котлетах. Это вкусное кушанье все готовят по-своему и не торопятся открывать тайну приготовления, добытую в долгих и непростых экспериментах.
У меня же нет таланта готовить по рецептам, шить по выкройкам и жить по плану. Но, вернёмся к котлетам.
Не то, чтобы я часто задумывалась кормить ими моих близких, но иногда приходится и каждый раз от этого немудреного занятия я прихожу в некоторое раздражение от пустой траты времени. И вот, что я придумала.
В нашем доме есть два проигрывателя и пластинки, которые я бережно храню и слушаю, а также есть ещё много возможностей слушать музыку превосходного качества. Даже летом на веранде за вечерним чаем она услаждает слух из уличных динамиков.
Но с котлетами музыкальное сопровождение работает плохо и тогда я вспомнила, что давно собиралась услышать «Евгения Онегина».
Я много раз тем или иным боком касалась «Е.И.». И читала с переживаниями в юности, и слушала-смотрела, и в детстве любовалась своим старшим братом, который учил наизусть Онегина и до сих помнит. Но если бы не котлеты, кто знает, может быть я бы упустила великолепную возможность услышать целиком «Евгения Онегина» в исполнении Смоктуновского.


О музыке
buroba
Сегодня случилась удивительная вещь! Я прочитала чудесный рассказ Иона Дегена "Трубач" http://berkovich-zametki.com/2007/Zametki/Nomer10/Degen1.htm
и как же мне было приятно, что любим мы с ним одного прекрасного музыканта, о котором и у меня есть несколько строк.

Хрустальный переулок
Последние годы в Москве я работала в Хрустальном переулке. Сейчас к этому дивному месту могут только избранные подходить, а тогда этот переулок был одним из многих запущенных и пыльных летом, а зимой хлюпала под ногами подтаявшая от выхлопов постоянно работающих автомобилей снежная хлябь. В этих автомобилях сидели в теплых пальто водители и, наверное, ожидали начальство, надолго исчезавшее за массивными дверьми учреждений. Учреждения располагались в роскошных хоромах Гостинного двора (В 1903 г. средняя часть Гостиного двора (в Хрустальном переулке) была перестроена в духе псевдоклассицизма по проекту архитектора К. К. Гиппиуса.), изначально построенном архитектором Бове.
Работала я в организации под названием Редакционно-издательский отдел. Взял меня туда мой приятель, начальник этого отдела и, когда я впервые вошла в огромное пустое помещение с хорами, на которых стоял тщедушный письменный стол, удивлению моему не было предела.
И я стала каждое утро ездить в Хрустальный переулок, что-то писать и печатать, бродить с Мехом и Мумриком по Варварке, слушать бесценные рассказы Мумрика о старой Москве. Они работали тогда вместе на Таганке и часто приезжали в обеденный перерыв. Эдик тоже иногда гулял с нами.
И, несмотря на полную неразбериху моей жизни в то время, я была абсолютно счастлива, я была влюблена в Меха, а он в меня.
Зимой я на работу ездила в валенках и с удовольствием ловила в метро завистливые взгляды. У меня были отличные белые валенки на резиновом ходу, в которых я в свое время выгуливала в парке своих детей.
Вместе со мной в отделе, если можно назвать так наше помещение, работала симпатичная девочка Юля с большими прозрачными ушами. С этой Юлей мы ездили на Казанский вокзал отправлять издаваемые издательством журналы мод. Это нам Эдик устроил для подработки. Мы с Юлей забирались в огромный фургон, забитый до потолка увязанными в тяжелые тюки журналами, и разгружали их на транспортную ленту. В первый раз мы не могли поверить, что справимся, а потом уже так приноровились, что даже и не уставали.
На работу я всегда шла через ГУМ. Утром там было совсем мало людей и мне приятно было вспоминать счастливые походы в ГУМ с мамой, которые заканчивались обязательным посещением столовой на пятом, кажется, этаже. Там стояли железные одноногие столы и люди за ними ели стоя. Мама всегда брала нам тушеную капусту с сосисками, и с тех пор я очень люблю эту еду. А Мех не любит тушеную капусту и если я ее готовлю, то приглашаю своего брата, который с удовольствием ее ест, хотя и не помнит, ходил ли он с мамой в Гум в столовую.
Но главной причиной моего прохода на работу через Гум был небольшой на первом этаже магазин пластинок. И там я проводила счастливые утренние минуты.
Последняя пластинка, купленная там, стала моей самой любимой на долгое время. Я тогда на следующий день купила еще одну такую же, на всякий случай.
Прелюдии Баха в исполнении трубача Тимофея Докшицера.
А потом мы уехали.
А позапрошлым летом на Донском кладбище я увидела могилу, заваленную свежими цветами. В ней лежал замечательный музыкант, трубач Тимофей Докшицер.
https://youtu.be/qaO4d83zyl4

СКАЗКА СТРАНСТВИЙ
buroba

Не ожидала, что уже завтра Новый год. Хорошо, что заглянула в дневник. Надеюсь, что новый год будет милостив ко всем моим друзьям!
 И еще я вспомнила, что есть у меня небольшой рассказик про новый, давно ушедший, год, в котором было счастье. И я подумала, что сегодня в самый раз им поделиться.

СКАЗКА СТРАНСТВИЙ
Однажды я со своей дочкой-первоклассницей оказалась в настоящем Доме отдыха. Надо сказать, что Дома отдыха и все остальные общественные заведения, включая больницы, я терпеть не могу, но отказываться от неожиданного предложения бесплатного отдыха было неразумно и вот, в точно такой, как сегодня, морозный голубой веселый день, мы вошли в массивные ворота Дома отдыха и, под уханье репродуктора, из которого летело как бомба - "на недельку до второго я уеду в Комарово", мы прошли по широкой дороге мимо огромной новогодней елки, к главному корпусу, который поразил меня своей мощью. Дом-то серьезный был, принадлежал зернозаготовочному министерству!
И стали мы с Алиской отдыхать на полную катушку, питались четыре раза в день, а на ночь, если было не лень, ходили пить кефир с булочкой - пятое питание. Познакомились с очень милой семейкой, в которой тоже была девочка Алиса, и тоже первоклассница, катались вместе на лыжах, любовались на речку Пахру. И вот у них я увидела "Первоклассницу" Шварца. Я прямо задрожала, когда ее увидела. Одна из моих первых, любимых, на всю жизнь запавшая в душу с девочкой (точно такой, как мы с Розкой) Марусей, вербой и трамваями, горем и смехом. И книга - та самая - большая квадратная с рисунками-фотографиями, издания 52-го года. Выпросила я книгу и впервые ее перечитала. И наткнулась на главу, где Маруся, счастливая от сделанных уроков, выбегает во двор и под широкой каменной аркой прыгает на одной ножке и мечтает, как со одной стороны выйдет к ней товарищ Ленин, а с другой - товарищ Сталин. Я обожаю Шварца, и это ужас, что приходилось ему идти на такое, но меня удивило, что не помнила я этого, хотя книжку знала наизусть.
Прошло несколько дней и захотелось мне моего маленького сыночка привезти к нам. Чтобы и он подышал свежим воздухом и вокруг елки новогодней потоптался. Оставив Алиску на наших новых друзей, я поехала в Москву, взяла двухлетнего Миньку, который оставался с бабушкой, и, на метро с пересадками, на автобусе, от которого еще пешком по морозу с тяжеленьким малышом на руках, одетым в шубу и валенки, добралась до цели. И всем нам стало очень хорошо! Мы целый день гуляли, кормили Миньку припасенной из столовой едой, катали его на санках и я была счастлива, что мои дети со мной.
На следующий, наш предпоследний день, Минька заболел. Я металась с ним на руках, горячим и капризным, и не знала, что делать, потому что его пребывание в Доме было абсолютно нелегальным.
В этот же день с утра Алиска с нашими знакомыми ушла на лыжах в лес. К обеду кроме них все вернулись. Отстучали в столовой ложки, повалил тяжелый мокрый снег, резко стемнело.
Невменяемая от ужаса, я застыла с больной крошкой на руках у окна, и тут, одновременно, появилась моя с яркими розами на щеках Алиска и в комнату ввалилась с хохотом компания, возглавлял которую голый по пояс и на лыжах Мех. За ним, без лыж, Розка с Мумриком.
И дальше быстрый калейдоскоп сплошного счастья! Куда-то подевалась минькина температура, Алиска, откушав остывший обед, побежала смотреть кино, а я, обретя свободу, пошла в столовую за едой для моих гостей. В столовой как раз кончался полдник, и добрая раздавальщица сунула мне целый пакет только что испеченных булочек. Я пробралась в кинозал, чтобы подкормить Алиску, в тот самый момент, когда Орландо с Мартой под божественную музыку летят на синих крыльях. С тех пор фильм «Сказка странствий» стал любимым не только для нас всех, а и для наших будущих детей, которым суждено было у нас с Розочкой родиться.
К вечеру мы все забрались в мехину машину и вернулись в Москву для дальнейшей, еще никому неизвестной жизни.


Память о путешествиях
buroba


УСТЬЕ КУБЕНСКОЕ

"От монастырских косогоров широкий убегает луг."

Мне было двадцать. Мои родители ничего обо мне не знали. Себе я тоже не была знакома и, только встречаясь глазами с отражением, понимала, что у меня нет шансов стать как все. Мне казалось невозможным, что люди не замечали моего сумашествия.
Про первый байдарочный поход мои родители тоже ничего не знали. А если бы узнали – никогда бы я не увидела Вологодский край.
Бедные наши дети! Им бы не удалось с современным уровнем связи так легко врать.

В нашей экспедиции участвовали три байдарки, и кто в них сидел, - теперь уже совсем неважно. Важно только то, что плавать я до сих пор не умею и по этому случаю к байдарке была привязана специальным, быстроразвязывающимся узлом, черная автомобильная камера.
До Вологды доехали на поезде, от Вологды на пароходе доплыли до Устья Кубенского и ночевали там в доме не то колхозника, не то рыбака. А утром погрузились на байдарки и отправились в путешествие. Я тогда впервые уселась в байдарку и было неприятно, как обхватила меня через брезент холодная утренняя вода.
Через несколько часов я уже сносно научилась определять лево и право и лихо рулила по Кубенскому озеру. К тому же я ничего не боялась, хотя единственные за все озеро местные мужики на моторке с большим удивлением разглядывали нашу флотилию, плывшую по каким-то, оказывается, опасным барашкам.
А потом начались острова, совсем крошечные, с планету Маленького Принца. Они были сделаны из мельчайшего белого песка, на котором лежали огромные валуны. На негнущихся ногах я выходила из байдарки и падала на теплый песок, который необыкновенно приятно покачивался подо мной.
Вот так мы плыли и плыли, пока не переплыли Кубенское озеро, из которого вплыли в Северо-Двинский канал. В канале было много происшествий, из которых мы удивительным образом вышли живыми. Судьба благоволила нам и не затерла между двух безмозглых барж, и не проткнула в речке Шексне топляками, похожими на черных крокодилов.
После канала был долгий отдых на чудесной зеленой поляне с невиданными белыми цветами. Я наплела из них венки и браслеты на все руки и ноги. Если бы только знала тогда, как хороша была.
Дальше пошли населенные места и на каком-то повороте реки мы переплавились через шлюз, который специально для нас открыли. Пока поднималась вода, успели купить несколько буханок свежего черного хлеба. По высокой воде плыли мимо крепких рубленных домов, наполовину заброшенных. Вологодские люди с доброжелательной сдержанностью кивали и улыбались нам, а удивительный мягкий говорок с неспешным оканьем плыл над нами легким дымком.
В одном из жилых домов мы купили большую стеклянную банку ледяного молока и, сидя на пригорке, с наслаждением его пили, заедая невероятно вкусным черным хлебом.
Я никогда не считала себя счастливой, но теперь мне кажется, что именно такие минуты и есть самое настоящее счастье. И еще раз в моей жизни повторилось и это молоко, и этот черный хлеб и, даже, запотевшая банка, которую ранним владимирским утром тетя Шура несла, обхватив обеими руками. То лето было засушливым, август без единого дождя и жаркий сентябрь, в последний день которого мы с неизменным приятелем Пашкой вскапывали пересохший огород между храмом Покрова на Нерли и измельчавшей за лето речкой. Копали мы, как добрые знакомые тети Шуры, сторожихи Храма, да и в благодарность за ночлег в маленькой пристройке, увешанной сотканными ею дивными панно.
Земля была каменной, но огород был разделен ровно пополам и с каким удовольствием я платила своими мозолями за независимость.
Тетя Шура из Боголюбова с молоком и буханкой теплого черного хлеба застыла на пригорке, с удивлением разглядывая вспаханный огород, и как вкусно и радостно текло холодное молоко в наши разгоряченные глотки. Наудивлявшись, тетя Шура ушла сторожить Храм, в холодном и мрачном нутре которого у нее стоял стол с прибитыми под ним к полу валенками.

Для последней ночевки был выбран небольшой островок, заросший высокой травой. И, хотя, имелось у нас на всю компанию одно ружье, охотников среди нас не было и никто не рассказал нам, что следующим утром открывается охота на уток.
Рано утром под свист пуль, грохотание птичьих крыльев и беспрерывное кряканье, мы подняли весло, на котором развевались белые штаны. Охотники очень торопились и снятие с этого последнего постоя было самым быстрым за весь поход.
На следующий день по прекрасному Сиверскому озеру мы подплыли к Кирилло-Белозерскому монастырю. Дух, конечно, у нас захватило, и бросили мы весла и долго смотрели на это Чудо.
Пока вытаскивали и собирали байдарки, я отправилась на поиски сортира, который нужен мне был до зарезу. Тяжелейшеее испытание в жизни путешественника, попавшего в провинциальный городок с деревянными мостовыми и маленькими уютными домишками со счастливыми кирилловцами. Перед глазами уже поплыла зелень, но вдруг, в самом центре города я увидела жалкое строение, к которому с нескольких сторон были проложены доски. Ступить на доску можно было только в невменяемом состоянии, ровно в котором я и находилась. Обратный путь по скользкой доске был, с вернувшимся сознанием, намного сложнее. К счастью, с доски я не свалилась, а только провалилась одной ногой в мутную трясину.
Впоследствии, вляпавшись в говно, а это бывало со мной часто, обувь бросала, но тут зачем-то несла в далеко отставленной руке любимый башмак из красного вельвета с перепонкой на пуговичке.
Из Кириллова, навьюченные жуткими тюками, протиснулись в автобус и поехали в Вологду, на железнодорожный вокзал, с которого в этот день уходили поезда, набитые отсидевшими срок уголовниками. Живописную картину нашей посадки в поезд моя память не сохранила, но зато я помню, что мне совсем не было страшно, когда после долгих поисков свободного места, я полезла на верхнюю полку и оттуда вдруг протянулись расписные руки. Побродив по вагону, я все-таки нашла свободное местечко, положила на него серую пушистую куртку с капюшоном, сшитую моей сестрой из роскошного старого пальто богатой родственницы, улеглась на нее и проспала до самой Москвы.
В грязном вагоне отворилились окна и в лунном свете под тихую музыку падали звезды. В светлом лесу я была, наконец, одна и никто не мешал мне смотреть, нюхать и удивляться необыкновенному северному миру. Я медленно шла по теплой лесной дороге и в моих ладонях лежали синие ягоды голубики.
16 сентябрь 05.



ПОСТНЫЙ САХАР
buroba
Я редко вспоминаю тот случай. Иногда думаю, что надо записать, да все как-то не с руки. И сюжет не казался мне достаточным для изложения, и давно это было, но сегодня, оставшись на свободе и с удобством расположив туловище, слегка ушибленное вчерашним резвым прыжком за вываливающимся из батута ребенком, вдруг вспомнила тот день со стертым от давности смыслом, о котором только известно, что происходил он в районе метро Профсоюзная. Зачем меня туда занесло, что за время года окружало небольшой участок земли, на котором стояла открытая с лицевой стороны палатка, из которой толстая тетка в белом фартуке бойко торговала постным сахаром.
Я всегда очень любила этот постный сахар, который к тому времени окончательно исчез вместе с похожими по вкусу таких же нежно голубых, розовых и желтоватых  кругленьких, слепленных из двух частей, помадками. Они продавались в овальных коробочках и коробочки были перевязаны ленточкой. Я хорошо помню их в витрине  булочной на улице Герцена, где кроме конфет чего только не было! Мы с сестрой усаживались на высокие без спинок стулья и наша мама покупала нам чай со сдобными булочками. Мне в виде медведя, а Розочка любила птичку. Напоследок мы всегда оставляли головы с глазком-изюминкой. И белые мятные пряничные рыбы и разные другие звери были навалены горой в большом блюде, но я не помню, чтобы мама их покупала. Наверное, было дорого.

Я встала в очередь за постным сахаром. Торговля шла бойко, стоявший передо мной покупатель уже отходил от прилавка с  бумажным, ловко свернутым продавщицей, пакетом сладкого, в предвкушении близкого счастья я уже открыла рот, как вдруг тяжелые коробки, беспорядочно нагроможденные друг на друга у стены, стали падать.  Они падали медленно и неотвратимо прямо на продавщицу постного сахара.  Она стояла с багровым лицом и уже мертвыми глазами, а коробки все валились. Рабочие, разгружавшие машину с сахаром, бросились на запоздалую помощь. Я быстро пошла прочь.

Исаак Бабель
buroba
Вчера родился мой любимейший писатель - Исаак Эммануилович Бабель.

Отрывок из рассказа Элья Исаакович и Маргарита Прокофьевна:

" - Каждый человек имеет  свои  неприятности,  -  промолвил  Гершкович  и
рассказал о своей семье, о пошатнувшихся делах, о сыне,  которого  забрали
на военную службу.
   Маргарита  слушала,  положив  голову  на  стол,  и  лицо  у  нее   было
внимательное, тихое и задумчивое.
   После ужина, сняв пиджак и тщательно протерев очки суконкой, он сел  за
столик и,  придвинув  к  себе  лампу,  стал  писать  коммерческие  письма.
Маргарита мыла голову.
   Писал Гершкович неторопливо, внимательно, поднимая брови,  по  временам
задумываясь, и, обмакивая перо, ни разу не забыл отряхнуть его  от  лишних
чернил.
   Окончив писать, он посадил Маргариту на копировальную книгу.
   - Вы, нивроко, дама с весом.  Посидите,  Маргарита  Прокофьевна,  проше
пана.
   Гершкович улыбнулся, очки блеснули, и глаза сделались у него блестящие,
маленькие, смеющиеся.


   На следующий день он уезжал.  Прохаживаясь  по  перрону,  за  несколько
минут до отхода поезда Гершкович заметил Маргариту, быстро шедшую к нему с
маленьким свертком в руках. В свертке были пирожки, и жирные пятна от  них
проступили на бумаге.
   Лицо у Маргариты было красное, жалкое,  грудь  волновалась  от  быстрой
ходьбы.
   - Привет в Одессу, - сказала она, - привет...
   - Спасибо, - ответил Гершкович, взял пирожки, поднял брови, над  чем-то
подумал и сгорбился.
   Раздался третий звонок. Они протянули друг другу руки.
   - До свидания, Маргарита Прокофьевна.
   - До свидания, Элья Исаакович.
   Гершкович вошел в вагон. Поезд двинулся."

праздник "ПУРИМ"!
buroba
Вот что рассказывает о еврейских праздниках чудесный поэт Ефим Ярошевский. jimtonik

ПАСХАЛЬНЫЕ ………………………
СТИХИ ХОРОШИМ ДЕТЯМ ………………
( ДЛЯ МАЛЬЧИКА АЙЗИКА
И ДЕВОЧКИ РАХИЛИ
(чтоб они свои праздники
помнили и любили )
Пока ДЕТИ читают – ВЗРОСЛЫЕ отдыхают !
Не проходите, дети ,мимо
Стихов от дедушки Ефима !
Вкусные рассказики
про еврейские праздники
Никто не знает ,где начинается времени река,
Куда уходят века.
Начнем, дети ,рассказ издалека…Read more...Collapse )

Вы любите ли сыр?
buroba
В этой жизни, в каждой ее части, постоянно приходиться учиться. Иной раз только подумаешь, что все, хватит, а она вываливает на тебя новые загадки, да все такие сложные, что хочется в начальную школу запроситься. Вот, к примеру, вышел такой неожиданный случай. У одной вполне симпатичной дамочки младшего пожилого возраста потерял работу муж. И так он ее ловко потерял, что уже второй год найти не может.
И в такой сложной ситуации появляется угроза самым настоящим образом друг другу надоесть. При самой нежной любви, понимании и заботе. Была, разумеется, работа, но не всегда, и постепенно, от слишком частого общения начали муж с женой друг друга подъедать. Ее стало раздражать то, что она так в нем любила прежде, а он, теряя ее привычную поддержку, обижался, но и в этой обиде сквозила та ненавидимая ею размягченность, какая наступает от длительной неустроенности.
И вот они каждое утро вместе завтракают. В обязанности мужа входит разливание кофе, а его жена, уже отупевшая от этого ежеутреннего праздника, зорко наблюдает за ним. Наконец, кофе разлит, завтрак начинается. Она с трудом отрезает от похожего на кирпич куска сыра ломтик, уклыдывает его на хлеб и осторожно несет ко рту, но, проезжая над чашкой, часть сыра обваливается в кофе.
- Вот! - говорит она, с отвращением глядя в чашку, - вот почему я ненавижу этот чеддер!
- Этот сыр - продолжает она,- не имеет свойств! Он не твердый и не мягкий, он не режется и не колется, его вкус настолько ничтожен, что умирающая с голоду мышь в его сторону не посмотрит!
- И ни один - победоносно вещает она, - ни один сыр так не падает в кофе, как этот!
В это время оторопевший от дикой околесицы муж отрезает сыр, кладет его на хлеб и, не донеся до рта, роняет сыр в чашку.
Несколько секунд они молча изучают друг друга, потом начинают смеяться.

(no subject)
buroba

Я люблю Абрикосы




Узнать о себе по своему любимому фрукту

Обычно не играю, но тут не удержалась.  И, что удивительно - нельзя не согласиться! Кроме, разве что, "ОБАЖАНИЯ".

Моя Одесса
buroba
Предисловие
Эта небольшая история была написана почти десять лет назад в форме легкого обзора прошлого. В ней нет досконального исследования семейных связей, а есть только Одесса, море, солнце и любовь.


Нам с Розочкой было по шестнадцать лет, когда мы впервые летели в самолете и впервые увидели море. Мы прилетели в Одессу и нас встречал дядя Зейлик и Марик. Они привезли нас на трамвае к себе домой, тетя Аня, жена Зейлика, накормила нас обедом и мы с Зейликом и Мариком поехали на море, в Аркадию. Мы шли по широкой дороге, усыпанной каштанами. Они сваливались на землю в своей толстой колючей шубке, шубка трещала по швам и новенький гладкий каштанчик бойко из нее выпрыгивал. На какое-то время мы так увлеклись каштанами, что забыли про море, а когда вспомнили, впереди все так же голубело небо, и мы стали волноваться - когда же море, когда же море, пока не догадались, что небо давно превратилось в море, над ним носятся крикливые чайки и вокруг настоящий, морской, с легким селедочным духом, неистребимый запах Аркадии.
Мы с Розкой были наивными долговязыми девочками и все, что мы увидели тогда в городе Одессе показалось нам волшебным. И море, и южное тепло, и наш дядя Зейлик, в которого мы влюбились сразу и навсегда. Было лето, у него, как и у его учеников, были каникулы, и мы просто не могли поверить, что этот человек, которого боготворила вся школа от первого до десятого, целиком наш!
Несколько первых дней на наши просьбы пойти с нами на море он серьезно объяснял, что плавки он уже сшил и осталось только пришить пуговицы, а потом уже и мы стали догадываться, что смеется он и над собой, и над нами, потому что давно уже он не загорает, нельзя ему, да и не нужно. Мы потом привыкли, а первое время очень удивлялись, как это можно не хотеть на море. Примерно так же удивлялись, как маленький, шестилетний Вовка, внук сестры дяди Зейлика, Доры, когда он впервые попал в Москву и, спускаясь в метро на эскалаторе, не мог поверить, как люди могут укорачивать это необыкновенное удовольствие, сбегая по эскалатору вниз.
Через несколько дней мы поехали в гости на Садовую.

САДОВАЯ
Для начала неплохо переместиться в девятнадцатый век и там, пробравшись по искусно расписанным моим папой лабиринтам истории, увидеть людей и время, положивших начало жизни всей нашей многолюдной семьи, часть которой оказалась в Одессе.
Эту часть представлял родной брат моего деда, Марк. У моего прадеда, деда моего папы Пинхоса Неймана, было много дочерей и сыновей. Почти все они уехали в двадцатых в Америку. Не уехали Марк (Мотл), Исаак (мой дед, раввин, оставшийся в местечке Ладыжин и убитый в первые дни войны) и дочь Слува, о которой я мало знаю. Марк в Одессе родил Давида, Зейлика и троих его сестер, к которым мы и отправились в гости.
Тетушки, все втроем, проживали в большой квартире на Садовой улице. И мы с дядей Зейликом и Мариком поехали на Садовую. Марику столько же лет сколько и нам, он сын дяди Зейлика.
К этому времени мы уже здорово с Розкой загорели, даже слегка сгорели, и поэтому не смогли влезть в приличные платья, сшитые маминой знакомой портнихой тетей Анютой, жившей в Сокольниках со стороны Оленьих прудов в доме с разноцветным чердачным окошком. Тетя Анюта была добрая, с бородой и усами, и она быстро и ловко сшила из отреза тонкой розоватой шерсти, подаренного нам на день рождения какой-то ненормальной родственницей, два одинаковых платья с рукавами в три четверти и юбками гофре.
Помню, что на мне тогда было простенькое немаркое с белыми цветочками и вырезом каре. И этот каре страшно меня раздражал. Как, впрочем, и все остальные изыски в одежде типа рукав три четверти, вырез под горлышко, воротник шалька и много еще чего. А Розку не раздражало, и она, в отличие от меня, уже умела прямо ходить, легко улыбаться и втягивать живот.
Дом, на втором этаже которого жили тетушки, одной своей стороной выходил на Садовую, тремя же другими образовывал неглубокий, но обширный колодец, в котором сушилось белье и сновало множество шумных детей. Кроме детей на вынесенных из дома стульях дышали воздухом жильцы дома. Я потом еще несколько раз бывала в Одессе, но именно тогда, на Садовой, мне показалось, что это и есть то место, где полагается жить. Было что-то волшебное и абсолютно знакомое в пахнущем зноем горячем асфальте, в отяжелевших от белья веревках, ветхом балконе, с которого тетушки уже увидели нас и махали руками.

ТЕТУШКИ
Самая старшая из них, Дора, рано вышла замуж и родила двух сыновей, Александра и Давида. Александр, Алик, запомнил своего отца, а Давид, Додик, нет, потому что он родился в тридцать седьмом, а отца забрали в тридцать восьмом и уже никогда не вернули обратно. Потом, уже после войны, к ним пришел человек и рассказал, что был в одном лагере с их отцом, Абрамом Тигаем. Еще он рассказал, что к концу войны некуда было девать пленных немцев и врагов народа расстреливали сотнями, чтобы освободить места в бараках. Но, точно неизвестно, был ли среди расстрелянных муж еще совсем молодой и самой красивой из сестер Доры, или он действительно умер от тифа еще до войны, как было написано в справке, полученной уже взрослым Аликом. Такие справки, после долгих и безуспешных походов в государственную канцелярию, получали тысячи семей, из которых в тридцать седьмом увели на расстрел мужей и отцов.
Втроем воспитали мальчиков. Адель, средняя, и Эня, младшая, замуж не вышли. Можно предположить, что у них просто не хватило времени на устройство жизни. Они учились, работали, занимались детьми и, наверное, даже не заметили, как из девочек превратились в старушек. Нам с Розкой тогда казалось, что они старушки, а на самом деле были они совсем не старыми, еще работали, кажется, учительницами, очень похожие друг на друга небольшого роста сестрички с маленькими сумочками в одной руке и на случай прохладной погоды на сгибе другой у каждой шерстяной жакет. Они называли эти жакеты вязанками.
Мы зашли в подьезд и по широкой старой лестнице поднялись на второй этаж в уже настежь открытую для нас дверь в огромную прохладную картиру, в которой заждавшиеся тетушки тут же бросились нас откармливать.
Мы никогда их не видели раньше, да и не много о них слышали, но, попав к ним в руки, моментально испытали еще незнакомое нам, потрескивающее теплым огоньком, чувство родства. Как будто нерешенная задача со множеством вопросов вдруг решилась сама собой. И все странности с привычным московским холодком обязательств и условий превратились в долгожданное, такое неприлично-простодушное торжество.
Ах, какие они были милые, чудесные эти тетушки! Их уже давно никого нет.

ЗЕЙЛИК
Едва дыша, заласканные и обкормленные, мы возвращаемся домой, на Пролетарский, бывший Французский, бульвар, где жена Зейлика, тетя Аня, уже ждет нас с обедом. Тетя Аня работала хирургом в железнодорожной поликлинике. И она после работы торопилась домой, чтобы накормить свалившихся на голову московских племянниц Зейлика. Мы тогда еще ничего не соображали и были уверены, что своим присутствием никак не стесняем обитателей хотя и самостоятельной, как говорят в Одессе, но крошечной квартиры. Тетя Аня с блеском управлялась хозяйством и воспитанием двух своих мужчин. В доме всегда было чисто и вкусно, а Марика  в младенчестве даже учили играть на скрипке.
Зейлик курил папиросы Сальве. Он устраивался со всеми удобствами в кресле перед телевизором, закапывал тренированной рукой в глаза капли (у него была глаукома), закуривал Сальве и на какое-то время выбывал из домашней жизни. Он рассказывал, что как-то на родительском собрании у него дико разболелась голова и отец его ученика, доктор из Филатовского института, обнаружил глаукому. У его сестер она тоже была.
Но в то лето, когда мы впервые гостили в Одессе, Зейлик проводил с нами почти все свободное время и мне казалось, что он был страшно рад поводу смыться из дома. Мы с Мариком приходили с моря и отправлялись все вместе гулять по Одессе. Заходили на Садовую, катались на трамваях, ели мороженое и он щелкал нас своей Лейкой. Впрочем, летняя свобода Зейлика была весьма относительной, летом он натаскивал по физике поступавших в институты детей, и в очередь к нему становились задолго до окончания школы.
Он, однажды, повел меня в свою школу. Было это в другой раз, через несколько лет, когда я одна приезжала. Для меня тогда уже не было открытием, что Зейлик вне дома совсем другой, веселый, остроумный, несерьезный мальчишка, но то, что я увидела в школе, меня поразило – его знали и любили все – от сопливых первоклассников до томных выпускников, любили его как надежного верного друга, с которым можно было съехать с перил и разделить самую страшную тайну. На последнем, четвертом этаже школы в кабинете физики, оборудованном Зейликом Марковичем с учетом потребностей всех возрастных групп, висел на стене портрет Януша Корчака.
Надо сказать, что сидение в свободные минуты перед телевизором не было единственным развлечением Зейлика. Он любил слушать оперы и понимал в них толк. Многие из арий он знал наизусть, а опера «Аида», чаще других певшая из довольно хорошего проигрывателя, захватила и нас с Розкой. Оказалось, что Зейлик в свое время учился в консерватории и мы просто обалдели, когда услышали однажды, как он поет. Вот так, совершенно неожиданно для нас, он вдруг самым настоящим оперным голосом запел «Средь шумного бала...», потом «Сурка». У него был необыкновенной красоты тенор. Может быть это мы с Розкой, красивые, жизнерадостные девочки, так на него подействовали, что он вдруг запел. Но это было только однажды. Больше он не пел. Наверное, он считал, что назад оглядываться незачем.
Помню, как в мой последний при его жизни приезд, мы сварили макароны. Макароны мы переложили в сковородку, чтобы немного их поджарить, и еще мы торопились поскорее их съесть, потому что обещали тете Ане, спешившей после работы домой кормить нас обедом, что позавтракаем сами. А было уже около трех, и она должна была вот-вот нагрянуть. Зейлик ухватил сковородку придуманным и сделанным им самим каким-то новейшей конструкции ухватом и не доехав до стола сковорода съехала с ухвата и макароны оказались на полу. Времени уже не было совсем и мы, обжигаясь и давясь от смеха, успели собрать макароны с пола и к моменту появления хозяйки они уже были разложены по тарелкам. Уже не помню, как мы вывернулись в тот раз, но макароны с пола оказались удивительно вкусными.
Иногда мы вместе выходили из дома. Зейлик ехал на трамвае в школу, потому что была уже осень, а я, переступая через белые от инея рельсы, отправлялась на море. В начале октября одесситы уже одевались в пальто и шляпы, но солнце еще не признавало осени и к полудню устанавливалась совсем летняя жара. Я уходила на дикий пляж, до которого было совсем недалеко. Надо было только пройти по совершенно дачной улочке (я живу теперь на очень похожей) и спуститься к морю по долгой отлогой горе. С утра было безлюдно, я устраивалась с книгой у чуть нагретого большого камня и не всегда замечала, как под палящим солнцем оживал пляж. Однажды, возвращаясь с моря, я увидела, как Зейлик с совершенно хулиганской сноровкой выпрыгнул из трамвая и не спеша, с  уже приличным выражением лица, пошел по направлению к дому. И как он обрадовался, увидев меня. И мы с ним пошли в соседний двор пить пиво.
Я подозреваю, что никто не знал, какой он. А он играл в другого себя, шутил до самой смерти, до страшного того вечера, когда на звон мусорной машины побежал вприпрыжку выбрасывать мусор и не добежал.
C какой нежной преданностью я любила его!
Да и разве стала бы я писать об Одессе, если бы не было в ней Зейлика!

МОРЕ
Каждое утро мы отправлялись на море. Но, перед тем, как отправиться на море, мы завтракали. На завтрак мы ели хлеб с брынзой и пили растворимый кофе, еще недоступный для простых смертных. Тогда уже я для себя решила, что когда-нибудь в своем собственном доме тоже заведу такие завтраки.
И только совсем недавно я вспомнила, как это было невыносимо вкусно, но где же взять теперь этот круглый белый хлеб с хрустящей корочкой, который продавался по утрам в дворовой булочной, надо было успеть, расхватывался мгновенно, и эту брынзу с Привоза? Я ходила с тетей Аней на Привоз покупать брынзу. Там был такой длинный павильон, в котором продавалась только брынза, и тетя Аня подходила к каждой торговке и пробовала брынзу на вкус. Мне быстро надоело смотреть, как тетя Аня пробует брынзу, я вышла из брынзового павильона и, пока ждала тетю Аню с брынзой, несколько хозяек прошли мимо меня с только что купленными живыми курами. Куры всеми частями тела высовывались из крупноячеистых авосек и орали так, будто их уже режут.
После завтрака тетя Аня собирала нам поесть на море и мы с Мариком на трамвае ездили в Отраду. Марик был таким крепким и спокойным мальчиком, но мне он нравился меньше, чем его папа. Марик больше был похож на маму – разумную и деловую женщину, но в шестнадцать в нем еще бурлила младенческая радость жизни. Он хорошо учился, занимался спортом и в то лето уже говорил на очень красивом немецком. Он уже несколько лет занимался им с моим папой письменным образом. И все время слушал песенки на немецком, одна из которых, где прокуренным женским голосом призывали какого-то бедолагу Джонни, мне особенно нравилась.
Правда, мое отношение к Марику резко изменилось после того, как он, думая что я сплю, нежно поцеловал меня в щечку. Но перестать чувствовать его братом я не могла. И это зачаточное чувство любви перешло со временем в доверительную близость, итогом которой стали сотни писем, исчезнувших при первом столкновении с реальной жизнью.
А пока, накупавшись до одури в Отраде, мы открываем бумажный пакет, в котором большие ломти того самого хлеба, сыр и помидоры. Мы хватаем помидоры и вгрызаемся в них по уши. Помидорный сок течет по загорелым нашим телам, нам вкусно и смешно, мелкий песок моментально налипает на нас и мы несемся опять в море и прыгаем там в волнах, и хохочем, и солнце уже почти в зените. Вдруг я замечаю, что Марик как-то странно на меня посматривает. Ну, разумеется, только со мной могут происходить такие ужасы – от захватывающих прыжков по волнам с меня сполз лифчик. Все вокруг мгновенно тускнеет, расстройство мое не поддается описанию. Ну почему именно со мной вечно проиходит какая-нибудь гадость! Я делаю вид, что все в порядке, но этот несчастный случай будет еще долго меня подгрызать.
Мы продолжаем купание и готовы сидеть в море до темноты, но к обязательному обеду должны быть дома. Приходится покидать Отраду и под удаляющийся крик динного и черного, как пугало, мужика – пшенка, кому пшенка, тащиться вверх по горе к трамвайной остановке. Я так ослабла от переживаний, что добрый Марик тянет меня за руку.

АЛИК
Мой последний приезд в Одессу. Меня встречают Алик и Вовка. Это мы все так его зовем – Алик, а на самом деле он Саша. Так зовет его жена Юля, а в школе он Александр Абрамович. Почему в школе? Да потому что кроме имени и фамилии он ничем не отличается от Зейлика! Он тоже преподает физику в школе, его тоже обожают дети, и все остальные люди, похожие на детей. И Алик понимал, кто был Зейлик. У них и разница в возрасте не такая большая, всего восемнадцать лет, но в начале жизни, особенно в жизни Алика, она была заметна.
Кроме удивительных талантов, доброты и неистощимого юмора, была в них та особенная легкость, какую могут себе позволить только очень искренние люди. Но стоило бы о ней говорить, если бы она не была результатом наполненной множеством суровых испытаний жизни?
Алик стал так похож на Зейлика, что в первые секунды я растерялась, но уже вскоре растерянность сменилась на благодарность за возвращение Зейлика в Алике. За тот же голос, интонации, эту несолидную походку, детское любопытство и взрослое мужество.
 Уже давно нет Зейлика, нет тетушек, Марик с женой и дочкой в Америке, а меня отпустили погреться в Одессу моя свекровь с моей мамой, оставшись с двухлетней крошкой в Москве. Можно было поехать в другое место, но меня никуда, кроме Одессы, не тянуло. Мне хотелось пройти мимо дома, где жил мой милый Зейлик, мне хотелось пройти по Французскому бульвару и вспоминать, как с огромных шелковиц падали и разбивались об асфальт длинные, похожие на пиявок, черные ягоды. Зейлик видел это тысячу раз, я – первый, но удивлялись до смешного похоже. Мне хотелось побродить по Одессе самой, чтобы никто не отвлекал мою память, обойти вокруг Оперного театра, куда водил нас с Розкой на балет «Спартак» Зейлик. В антракте мы выходили с ним в темный, прожаренный дневным пеклом, душный вечер, Зейлик выкуривал Сальве, а мы стояли, как охрана, по бокам, и потели от жары и от счастья в своих приличных бледнорозовых платьях с юбками гофре.

Теперь уже все в Америке. Старые дети выросли и нарожали новых, Алик с Юлей стараются, чем могут, им помогать. Алику сегодня 82. И я вдруг подумала, что он единственный в мире, кто сможет дополнить мой рассказ бесценными сведениями о жизни наших близких, в одном времени с которыми он жил.
Вот его ответ мне от 24 апреля 2010-го года.

« Маргоша, дорогая, привет. Отвечаю на вопросы по порядку их поступления (написания)
Дядя Давид, самый старший из всех детей родился в 1894 году и умер в феврале 1936 года. У него было больное сердце. Был он бухгалтером и жил с семьей в Умани. Жена его - Мася, заведующая детским садом, вывозила детей сада из города и погибла. У них были две дочки - Мура и Роза, которая погибла в эвакуации.
Теперь о Садовой. До войны там жили все т.е. бабушка, дедушка, моя мама, папа, естественно, я и, после рождения, Додик, Эня и Адель. Какой-то короткий период жил и Зейлик. Во какая плотность населения!
В1938 году папу арестовали. После войны в квартире, которую с боем удалось вернуть, остались Эня, Адель и мама с Додиком. Я был в армии и только приезжал в отпуск. А после ухода в запас, т.е с 1954 года, я тоже жил там. Позже я нашел Юлю и квартира чуть-чуть разгрузилась.
Адель (1903-1980) - учительница географии и биологии. Учительницей она была очень хорошей. Сторонница теории эволюции и почему-то горячая поклонница академика-жулика Лысенко. Она была классным руководителем и часто с учениками ходила на экскурсии и неизменно брала меня с собой.
Эня (1905-1983) - бухгалтер, хранительница семейных традиций, номеров телефонов и всех знаменательных дат. Обе они семей не имели.
Эня была честной и очень пунктуальной. В первый месяц войны она получила в банке большую сумму денег для выдачи заработной платы сотрудникам артели, в которой она работала бухгалтером. Но деньги давать было некому. В здание артели попала бомба, никого из сотрудников не было. Деньги она сдала обратно в банк и получила расписку. После войны, когда наши вернулись из эвакуации, Эню вызвали в соответствующее учреждение и потребовали отчет об этих деньгах. Хорошо, что в течение всей войны, при всех переездах она сумела сохранить расписку
Самым младшим из детей был Зейлик. После родителей это был самый близкий мне человек. Он очень хотел учиться. В то время для поступления в высшее учебное заведение нужно было иметь трудовой стаж, т.е. проработать рабочим на заводе определенное время и поступать уже как представитель пролетариата. Такого рабочего стажа Зейлик не имел и, тем более, дедушка его был раввин, а отец служащий. Для “компенсации” недостатков своего происхождения он год отработал чернорабочим на заводе и после этого получил право поступить в высшее учебное заведение. Поступил в Одесский Университет на физикоматематический факультет. Кроме учебы в университете он там и подрабатывал. Благодаря Зейлику я впервые попал в Университет. Повел он меня в “свою” комнату, где он занимался какими-то фотографическими проектами. Насколько я теперь могу вспомнить, это были фотографии плана Одессы. Жил он на Садовой вместе с нами. Я очень любил когда к нам приходили его друзья Сеня Абель и Исак Капилевич. В квартире становилось весело. Они устраивали состязания разного рода. Например, кто подпрыгнув оставит ногой выше след на стене, кто сможет со стола прыгнуть в сидячем положении на стул и т.п.
Зейлик очень любил утром спать и вставать на занятия для него было трудным делом. И вот он решил приспособить к этому часы-ходики. В определенном месте на стене под гирю он устанавливал что-то, что давало, я уж не помню какие, сигналы, но это «что-то» не срабатывало и опоздания на занятия продолжались, но совесть была чиста т.к. он пытался преодлеть этот недостаток.
Сразу после окончания Университета был призван в армию и участвовал в присоединении Бессарабии. После этого из Армии его демобилизовали и он стал работать в Военно-воздушной специальной школе преподавателем физики. До войны Зейлик женился, у него родился сын – Додик. Война развела их. В 1943 году был призван в действующую армию и прошел путь от командира орудия до командира батареи. Войну окончил под Берлином. Затем много лет был учителем физики.. Учителем он был от Бога. Умный, чуткий, с чувством юмора, он привлекал детей. Имел отличные руки и его кабинет физики был одним из лучших в Украине.
Кроме всего прочего Зейлик обладал отличным слухом и хорошим голосом. Одно время он даже занимался в консерватории. Прилично играл на мандолине. Часто в семейном кругу (я думаю, что не только в семейном) пел. Особенно мне запомнилась в его исполнении “Песнь индийского гостя” из оперы “Садко”.
Пиши мне, если будут еще вопросы. Я с удовольствием на них отвечу.
Твой Алик.»
На этом и я поставлю точку.