Category: история

Category was added automatically. Read all entries about "история".

Театр закрывается

На одиннадцатом дне я остановлюсь. Непосильная для меня задача. Пойду по пути наименьшего сопротивления. Тем более, что летопись этих дней и без моего участия сочиняется.
МОИ ДЕТИ
Искала пропавшую книгу и нашла дневники, в которых я писала о моих маленьких детях.
Младшей, Аннабел, почти шесть лет:
22августа 96
"- Мамочка, а мы умрем? Я не хочу умирать.
А когда мы умрем, мы будем дышать?
А что ангелы едят? А где они спят?
Мамочка! А ты тоже будешь ангелом? И папа тоже? И мы будем все вместе?
А ты будешь моя мама всегда?
А где мы будем жить? В доме или на улице?"
21 ноября 96
Алиска написала маленькую сказку на банане.
Январь 97
Белка все еще продолжает интересоваться жизнью ангелов:
- Мамочка! А когда я снова стану маленькой, я буду помнить себя?
Мамочка! А когда я должна буду снова родиться, я опять буду в твоем животике сидеть?
1998
Едем с Белкой в машине, слушаем Маленькую ночную серенаду. Я спрашиваю у нее, кто написал музыку? Она долго думает и угадывает.
- Умница! - говорю я.
- А как называется?
Молчит и я ей помогаю - маленькая, - говорю, ночная...
И тут Белка радостно заканчивает - рубашка!

Старые фотокарточки


Этот снимок один из самых любимых. Не только потому, что на нем мой совсем молодой папа. В этом чудовищном сплетении столько доброй наивной веры, столько веселого послушания, такое мощное отрицание зла, нависшего над ним, что нарушить его никакой критике не по силам.
30-е годы. Мой папа, еще не встретивший мою маму, смеется в левом углу в черной майке. (За человеком в белых штанах).

десятое июня

Мой папа свой день рождения не справлял. По крайне мере я не помню, чтобы по этому поводу у нас в доме собирались гости. Правда, я не очень помню гостей и на мамин день рождения, а только точно знаю, что для нас с сестрой и брата многолюдные по поводу наших рождений сборища родственников и друзей  никогда не пропускались. А сегодня вдруг вспомнила, что мой папа родился десятого июня. И как только я вспомнила, папа, как в волшебном стереоскопе, придвинулся так близко, что можно сказать ему все, что сказать не успела.
Но когда в 1987-м мы расстались, между нами возродилась близость, которую папа позволял себе только с сыном. Конечно, он очень нас с Розочкой любил, по выходным, когда мама в нашей крошечной комнате в Сокольниках готовила обед, папа гулял с нами, водил в театр, цирк, зоопарк и Уголок Дурова, где живые белые мышки в кафтанчиках ездили по настоящей игрушечной железной дороге.
Но объектом для долгострочного внимания мы не стали. Это место занимал наш брат, неустанно подтверждая правильный папин выбор.
Когда после моего отъезда мы стали переписываться, привычная папина сдержанность исчезла и он сделал некоторые открытия в отношении меня. но случилось это слишком поздно.
Я не очень понимаю, как в первые отчаянные годы эмиграции мне удавалось развлекать папу, но в сохранившихся благодаря ему моих письмах можно найти легкие признаки жизнелюбия, обеспечившие мое выживание. Папа складывал письма под номерами в специальную папку, пока она не вернулась обратно ко мне. Я очень надеюсь, что эти письма и ему прибавляли сил и желания продолжать свою не очень счастливую жизнь.
Моего папы уже давно нет на этом свете, а я пока живу и радуюсь, когда нахожу в себе очередное с ним сходство.

Папа справа с мамой и старшим братом
1913 г.


1928 г.


Папа (справа) с братом
1929 г.


1987, Речник, год моего отъезда.

15 декабря 1987 года

30 лет в Америке

Мне казалось, что перевернется вся моя жизнь!
Жизнь вокруг, действительно, перевернулась, но я в круговорот так и не попала.

Вот небольшой кусочек из наших странствий.

"Из Ладисполи на автобусах эмигрантскую толпу привезли в Аэропорт. Потом мы прилетели в Нью-Йорк и оттуда, через пять часов, в небольшом самолете приземлились в Бостоне. В три часа ночи в автомобиле встретивших нас друзей мы въехали в город Линн. Я сидела на заднем сидении, обнимая своих спящих детей, уже почти ничего не понимая, как вдруг странный звук на мосту пронзил меня насквозь и я почувствовала, что моя дорога назад здесь оборвалась. Ни тогда, когда перелетали через океан, а именно в тот момент, когда ребристая поверхность разводящей части моста прогрохотала в моем сердце.
Когда на следующий день, 15 декабря, мы проснулись и выглянули из окна, все кругом было белым - деревья, пруд, дом с красивой башенкой напротив, и сам воздух, состоящий из крупных легких снежинок, летевших из низкого серого неба."

Алиска одела потеплей Фафу и бесстрашно вышла прямо на замерзший пруд.

Image may contain: 1 person

СТАРЫЕ ПИСЬМА окончание



14 марта 1961 г.
Дорогой Наум!
На твое письмо отвечаю, по-обычному, с большим опозданием, а ты, тоже по-обычному, скажешь: «прощаю».
За набросок моего изображения я, конечно, очень Алику благодарен. Вскоре надеюсь поблагодарить его лично. В начале или, самое позднее, в середине июля поеду в Москву лечить глаза. И я буду очень польщен и буду считать хорошим предзнаменованием, если первым, кого я увижу на московской земле (сиречь на Московском вокзале), будешь ты, или Алик. Если по каким-либо соображениям ( или причинам) это окажется невозможно, ты меня, пожалуйста, извести. Бываешь ли ты или Алик в магазине иностранной книги? Если тебе приходится там бывать (в чем я и не сомневаюсь), узнай, пожалуйста, можно ли там достать следующие книги: (список книг на немецком, среди которых Апулей и Вергилий).
И вообще, всяких латинских авторов с немецкими комментариями, какие только окажутся в этих магазинах, приобрети, пожалуйста, для меня, если не будешь стеснен в деньгах. А то я вышлю тебе необходимую сумму денежным переводом.
Целую вас всех.
Ваш Лазарь.
Привет Мише и его семье.

17 июля 1961 г.

Дорогой Наум!
В силу индульгенции, данной мне тобою в одном из твои давних писем, я не стану оправдывать свое запоздалое письмо.Collapse )

СТАРЫЕ ПИСЬМА

Эти письма написал моему папе его учитель Лазарь Ефимович Меерович. Это был очень просвещенный человек, получивший образование в Европе. Он учил моего папу, тринадцатилетнего еврейского мальчика , отец которого был раввином, самым разным наукам, среди которых были история и литература, математика и иностранные языки. Это было примерно в 1925 году на Украине в городе Гайсине. В 28 г. папа уехал учиться в Москву и только после войны они опять нашли друг друга.
(Миша – брат папы, Алик – мой старший брат, девочки – я и моя сестра, близнецы).

ПИСЬМА УЧИТЕЛЯ МЕЕРОВИЧА
12 апреля 1959 г.
Не обижайтесь на меня, дорогой Наум Исаакович, за мой запоздалый ответ. Я все время болел, и только сегодня почувствовал себя в силах взяться за перо.
Большое спасибо Вам за письмо. От него и, в особенности от подписи “Нюма из Ладыжина” повеяло на меня родным ветром дорогих моей памяти мест, событий, лиц. Я вспомнил Вашу семью, Вашего дедушку, бабушку, отца и мать. Я их ведь очень любил. Хотя я и дедушка Ваш были, как оказалось, антиподами, но я его очень уважал, да и он относился ко мне дружески. Глубоковерующий, он все же относился терпимо к инакомыслящим. Я очень часто заходил к Вам даже тогда, когда мы уже не жили в соседстве с Вами. И представьте себе мое удивление, когда однажды, роясь по своему обыкновению, в книжном шкафу, стоявшим в большой комнате, я нашел там «Море невохим” Маймонида и “Гакузри”. Хотя Маймонид был почитаем почти всеми поколениями раввинистов, хасиды его не жаловали. А «Гакузри” – тем паче.
А Ваша мать! Своим умом и восприятием жизни она могла бы быть украшением любого дома. Почему-то чем старше становишься, тем с большей теплотой вспоминаешь старых знакомых, друзей и близких. Но это уже относится к области философии.
Теперь обо мне и моих близких –коротко (когда-нибудь, если суждено нам еще свидеться, расскажу подробнее).
В эвакуацию мы уехали вшестером: я, жена, ее мать и трое детей. Обратно приехал я один, и то – больной, несчастный. Жена и ее мать умерли на обратном пути. Двух детей мне посчастливилось проездом через Пензу отправить на время в железнодорожное училище. Именно посчастливилось, потому что иначе они погибли бы вместе со мной. Старшая дочь осталась в Алма-Ате, куда она поехала еще в 1942 г. продолжать свое образование. И возвратился я в Гайсин, как я уже сказал, один, опухший, оборванный.
В школу вернуться в таком виде я не мог, и я пошел в местный колхоз бухгалтером.
Вскоре я вызвал к себе младшую девочку, сын переехал из Пензы в Уфу и поступил в железнодорожный техникум, старшая дочь перевелась в Уманский С-х институт и часто приезжала ко мне.
Но годы прошли, и дети опять рассеялись: сын служит офицером на Дальнем Севере, старшая дочь замужем и живет со своей семьей в Актюбинске. При мне только моя младшая дочь, она работает в библиотеке (заведует) при Гайсинском Доме офицеров.
Я через некоторое время возвратился было в школу, но, поработав в ней еще года четыре, оставил ее совсем и вышел на пенсию.
Да, я забыл сказать, что в 1948 году я вынужден был вторично жениться на простой, но хорошей женщине.
А мое здоровье? Не могу им похвалиться: на меня ополчился легион болезней во главе с гипертонией.
Неизменным моим другом осталась книга, но глаза мне тоже начинают изменять.
Да, закат дней моих не очень красочен.
Вот все, о чем я мог написать в первом (надеюсь, что оно не будет последним) письме к Вам.
Я очень хотел бы знать (не из простого любопытства), как вы оба, Вы и Миша прошли этот кусок тяжелого пути. Вероятно, нелегко Вам пришлось.
Я жду писем от Вас и Миши. Я его хорошо помню и люблю.
Теперь относительно книг Фейхтвангера. Я его с интересом читаю (я свободно читаю по-немецки). У меня имеются на немецком языке следующие его произведения: ( около десяти названий по-немецки). Я был бы бы очень благодарен, если бы Вы смогли прислать мне кое-что из недостающих мне его произведений.
Кроме того, я хотел бы заручиться Вашим соглашением закупать для меня кой-какие книги на иностранных языках, о которых я буду Вам писать в следующих письмах. Деньги на это буду переводить по мере надобности.
Я, например, был бы очень благодарен, если бы я мог через Вас приобрести Лессинга «Nathan der Weise». Он мне очень нужен.
На этом закончу – мне еще трудно писать.
В ожидании Ваших писем ( и от Миши) целую Вас.

Мрй адрес: Гайсин, площадь 1-го Мая, Елиазар Ефимович (Лазарь Ефимович) Меерович.

17 июня 1959 г.
Дорогой Наум!
Какой подарок! Я обрадовался Лессингу, как радуются вдруг найденному после долгих лет разлуки, другу. Ведь он был кумиром многих поколений еврейской ( да и не только еврейской) молодежи, задыхвшейся в затхлой атмосфере средневековья, господствовавшего в еврейской среде, когда среди других народов соловьи Просвещения уже заливались во весь голос. Борьба Лессинга за веротерпимость, за свободную науку, за братство народов - еще задолго до родоначальников марксизма – притягивала к нему сердца лучших людей. И мое сердце, сердце шестнадцатилетнего мальчика, тоже было пленено им, крестным отцом и другом отца еврейского Просвещения Моисея Мендельсона.
Следовательно, о моей благодарности тебе говорить не приходится. В одном только я не согласен с тобой. Для меня большой, неоценимый подарок уже то, что ты его достал и переслал. Но стоимости книги я никак не могу зачесть в подарок. Это очень большие для тебя деньги (вероятно, около 60 руб.). Я ведь понимаю: раз твоей жене приходится еще работать в детском учреждении, то у вас сотнями еще не кишит. И поэтому договоримся так: стоимость Лессинга через пару дней вышлю тебе денежным переводом плюс еще несколько рублей, чтобы достать для меня еще кой-какие книги. И вот эта услуга от времени до времени доставать для меня интересущие меня книги – заслужит мою самую горячую благодарность.
Теперь относительно книг, которые тебя интересуют. По-моему, у меня в данное время очень мало таких книг. Ведь я два раза терял библиотеку: в гражданскую войну и в 1941 г. Пропали очень ценные книги.
А своими, более чем скудными знаниями, я готов делиться со всеми, кто только ими интересуется, тем более с тобой. Спрашивай – и в силу возможности и памяти постараюся отвечать.
О моей поездке в Москву – мысль для меня очень заманчивая, да едва ли выполнимая: летом голова дьявольски болит от жары, осенью кости нестерпимо ноют от сырости, а зимой спина моя не терпит холода.
Конечно, мне очень хотелость бы видеть тебя и Мишу, познакомиться с вашими домочадцами. Поживем – увидим.
Как вы живете? Не хочу быть назойливым, но меня интересует ваша жизнь во всех ее бодробностях.
Опять приходится просить извинения за столь поздний ответ. Виноваты в этом болезненное состояние, из которого не вылезаю уже несколько месяцев, и еще кое-какие другие причины.
Надеюсь, что ты не обидишься и, несмотря на все, будешь убежденным, что мое сердце с вами.
Целую вас всех.
Ваш Лазарь.

6 ноября 1959 г.

Дорогой Наум!
Нехорошо с моей стороны, что так долго задержался с выражением благодарности за фотографии и книги. Фотография очень понравилась мне и всем, перед которыми я ею похвалился, а хвалился я ею перед всеми моими знакомыми.
Относительно книг я тоже не знаю, как выразить всою благодарность тебе. Лессинг и Спиноза! Когда-то они у меня стояли рядом на самом почетном месте. И сейчас, к концу моих дней, я их опять имею вместе. Большое тебе спасибо, дорогой Наум! У Лессинга почти весь третий том написан под влиянием Спинозы. Самое лучшее, что у него есть – это от Спинозы. Конечно, это мое личное мнение. Хорошие жили на свете люди, и я иногда чувствую некоторое удовлетворение в том, что я их знал (их сочинения, конечно), знаю, любил и люблю еще и сейчас.
За Фейхтвангера тоже большое спасибо. Я его последнее время перечитываю и мне кажется, что я теперь лучше в нем стал разбираться. Не то, что я в нем разочаровался, но мне яснее стала манера его письма, его художественные средства. Если ты его много читал и критически относился к нему, интересно было бы знать твое мнение о нем.
Относительно обуви – я могу тебя только благодарить, но воспользоваться твоей добротой нет нужды. Я так мало топчу землю и так легка моя поступь, что купленной года три назад обуви мне еще хватит на пару лет. Но меня интересует, какое отношение ты имеещь к обуви? Меня вообще интересует, где ты работаешь, по какой специальности, много ли зарабатываете, ты и жена?
О моей поездке в Москву. Такое желаие у меня в последнее время назревает: съездить в Москву на четыре-пять дней. Можно ли достать обратный билет своевременно? Задолго ли его надо заказывать? Конечно, квартирный вопрос тоже интересует. Можно ли эти дни пробыть так, чтобы никого не стеснить? Конечно, это очень заманчиво побыть с Вами всеми вместе. Напиши свое мнение и мнение Миши и Ваших жен на этот счет. Я мог бы совершить эту поездку к 7 ноября. Рискованно, не правда ли? Можно застрять!
Очень прошу передать мой привет Лене Басиной. Я ей очень благодарен за память. С удовольствием повидаюсь с нею и с Шувом, когда приеду в Москву.
Жду твое письмо, Наум, и твои соображения.
Ваш Лазарь.

9 апреля 1960 г.

Дорогой Наум!
Пора уже ответить на поздравление и подарок, давно пора..
Мне не хватает слез, чтобы выразить всю глубину моей благодарности. Я не в силах описать, как я обрадовался шеститомнику Гейне. Я давно мечтал о нем. Я Гейне очень любил в молодости. И представьте себе, как я был приятно поражен, когда, открыв первый том, я сразу наткнулся на песню – введение в «Путешествие на Гарц». От этой песни на мое старое сердце повеяло весеним ветром моих юных, восторженных 16 лет, когда я впервые прочитал это стихотворение в оригинале. (стихотворение по-немецки).
Какая музыкальность стиха! Бриллиант чистейшей воды в оправе Челлини!
И прочитал я эту песню раз, и еще раз, и еще два раза. Целый день я был под ее впечатлением. Она не давала мне покоя и вечером; и ночью, когда все в доме уже спали, чтобы не будить их, я вышел на улицу спящего местечка, забрался в укромный уголок (чтобы случайный прохожий не принял меня за пьяницу или сумасшедшего) и начал громко декламировать эти удивительно простые и музыкальные стихи. Я читал, а душа моя аккомпонировала на нежнейших своих струнах, а слезы, слезы восторга и преклонения перед чародеем слова лились из моих глаз.
Я тебе описал первое мое восприятие Гейне, чтобы ты понял, насколько велика моя благодарность за этот благородный подарок.
Я понимаю, Наум, что ты несколько обижен тем, что ты стороной должен был узнать о моем «юбилее». В следующем письме я тебе это объясню, и ты меня поймешь.
Чтобы не задержать еще больше письма, кончаю просьбой передать всем моим друзьям Гайсинчанам и Ладыжинцам, помнящим меня и вспоминающим меня с дружеским чувством, мою благодарность и любовь.
Я считаю, что в середине июня не будет никаких препятствий у меня съездить в Москву, чтобы свидеться с вами. Напиши мне только, пожалуйста, удобно ли это время для приезда, будете ли вы все на месте и т.д.
Привет твоей семье.
Почему Миша не пишет?
Твой Э.Меерович.

5 ноября 1960 г.

Дорогой Миша! Давно прошли все сроки ответа на твое письмо. Виноват ли я в этом? Хорошо было бы, если б ты усвоил взгляд Наума на мою неаккуратность в переписке. Ему, видно, понятны причины моих запоздалых ответов и он даже просил меня не беспокоиться. Хотя мой долг перед тобой уж очень велик, но ведь мои письма к Науму имеют отношение и к тебе.
Я готов ответить на твои вопросы относительно моих братьев и сестер. Спасибо за проявленный интерес.
На моей памяти нас было 8 братьев и сестер, из которых в живых сейчас четверо. Остальные погибли: старший брат Исаак и сестра Лиза, судьба которой тебя интересует, погибли во Франции от рук нацистов; сестра Крысел (старше меня) погибла к концетрационном лагере под Одессой в 1942 году; младший брат Миша пропал еще в 1922 году.
Из живых – одна сестра, Блюма, живет в Перове (под Москвой) с семьей, зубной врач; вторая сестра Бетя работает врачом в Москве; брат Давид работает преподавателем в средней школе в 150 км от Москвы.
Как мне живется – тебе, вероятно, уже известно из моих писем к Науму. Мой век уже скоро на исходе( мне в марте 1960 г. минет 70 лет), но большого удовлетворения от жизни я так и не чувствовал еще.
А у тебя что слышно? Где работаешь? Как зарабатываешь? Как твоя семья? Меня все это очень интересует.
Относительно Ладыжина я пока писать ничего не могу – давно там не был. На днях я думаю туда съездить – побуду на кладбище, поищу родные могилы (к которым я отношу и могилы близких Вам людей), поговорю с оставшимися из старожилов – и тогда я тебе напищу подробно.
Привет твоей семье.

25 июля 1960 г.

Дорогой Наум! Твое письмо я получил и очень за него благодарен. Ведь не ты должен был написать первым, а я. Извини уж ты меня!
Дело в том, что из Москвы я сбежал в предчувствии надвигающейся моей болезни. И, действительно, приехал я в Гайсин уже совсем больным, с сильной головной болью, оставляющей после себя, обыкновенно, апатию и еще кой-какие неприятные явления. В эти явления входит также упорное нежелание брать перо в руку. Но эта полоса уже проходит.
Несколько дней тому назад я тебе отправил бандеролью две книги о Гетте. Первая книжка – документальная и, поэтому, потрясающая. В ней имеется немало страниц, не уступающих своей трагичностью самым трагическим страницам «Иосифа» Фейхтвангера.
К этим двум книжкам я прибавил еще книжонку Шолом-Алейхема. Это анекдот, рассказанный гениальным мастером.
Теперь об обещанной тебе библиографии. И Ренан, и Штраус потеряли теперь свою актуальность. Одна книжка в свое время (лет 45 назад) произвела на меня сильное впечатление. Это «Bibel und Babel» Делитча. Но, сомневаюсь, можно ли ее сейчас легко достать.
Недавно я приобрел очень интересную книжонку (все по тому же вопросу) о находках в районе Мертвого моря. Если ты ее в Москве не достанешь, я тебе ее пришлю (на время).
Твоя жена и девочки, вероятно, возвратились уже в Москву. Передай им мой привет. Пусть девочки все-таки напишут. Пусть их не пугает ни почерк, ни неумение излагать свои мысли.
А сын? Вероятно, тоже скоро будет дома, если до сих пор его еще нет. Обещания его не забыл. С большим интересом жду его зарисовок. Мне сейчас нужны были бы портреты стариков-евреев (особенно, характерные). Если у него такие имеются, я был бы им очень рад, (даже взаиммообразно).
Сегодня я приобрел «На Днепре» Бергельсона в русском переводе. Оказывается он погиб только в 1952 году!
На этот раз достаточно.
Привет твоей семье от меня и моей жены.
P.S. От Москвы я в этот раз очень мало получил. Увы! В моем возрасте возможности уступают желаниям.

9 января 1961 г.

Дорогой Наум!
Поздравляю тебя, всю твою семью, Мишу с его семьей с Новым годом и желаю вам всем долгих лет жизни, успеха и счастья и мира на земле.
За свое долгое молчание не стану извиняться – это вызвало бы у тебя только недоверчивую улыбку. Вместо этого я приподыму лишь край завесы над некоторыми обстоятельствами моей жизни. И ты меня пожалеешь и, безусловно, извинишь.
Дело в том, что уже около года меня преследует ужасный призрак слепоты и этот призрак угнетает меня, выводит из равновесия, лишает меня покоя, наводит апатию. Зрение мое стало катастрофически падать, стало трудно читать, писать. Запретили читать даже газету. Принимаю лекарства. Врачи хоть и обнадеживают, но пока ничего хорошего.
Теперь представь себе мое положение, когда хочется читать и вспоминаешь, что нельзя. А если рука потянется к книжке или перу, так сейчас же поднимается крик, гвалт. Жена кричит:»Как же так можно! Почему ты не жалеешь ни себя, ни меня?»
На крики жены прибегает квартирохозяйка и тоже читает мне нотации:
- Как вам не стыдно! Вам нельзя читать – не читайте. Небо от этого за землю не упадет. Мой сын - врач с порядочным стажем и хорошей репутацией, а книг он никогда не читал, даже по медицине. Он говорит, что от книг только пыль в квартире. Продайте все книги, если найдутся охотники, а если нет, раздайте их даром. И пыли меньше, и вам легче.
Вот так обстоят мои дела.
А у тебя что слышно? Как твоя работа, твои заработки? Как растут твои дочери? Повзрослели? А сын? Как его занятия? Как продвигается портрет твоей матери? Очень хотелось бы его видеть.

На днях в гайсинском книжном магазине появился «Дневник Анны Франк» в русском переводе и быстро исчез, и я не успел приобрести – был прикован к постели. Нельзя ли через тебя достать эту книжку? Что ты теперь читаешь? Есть ли что-нибудь интересное на Московском книжном рынке?
Пожалуйста, напиши подробное письмо. В моем положении письмо искреннего друга – большое утешение.
Целую вас всех.
Окончание следует.

Вот какие огурцы...

В 1919 писатель Ефим Зозуля написал рассказ об Аке и человечестве. Рассказ был напечатан в томе первом, зачитанным до дыр и умело переплетенном, так что узнать, сколько всего томов сочинений Зозули было напечатано издетельством «КРУГ» Москва – Петербург в 1923 году, весьма затруднительно, разве только попытаться содрать намертво прикленную хорошим старинным клеем бумагу, похожую на размытый слезами коричневый могильный мрамор.



Между безымянной обложкой и текстом рассказа имеется страничка, на одной стороне которой вся вышеизложенная информация, а на обратной, в верхнем левом углу, объявление:
«Право перевода и перепечатки закреплено за издательством.
По всем делам, связаным с названным правом, следует обращаться к Изд-ву Артели Писателей «КРУГ», Москва, Леонтьевский пер., 23.»

Так что, если кому интересно расширить сведения о праве перевода, могут обратиться. А также узнать подробности личной жизни абсолютно прекрасного писателя, который "После войны был основательно забыт."

Три года и половина четвертого

Сегодня нашей Мишуле три с половиною года. Она как раз у меня оказалась в этот день. И я в который раз удивилась совпадению даты и резкого взросления, как бывало и со всеми моими детьми.
Она еще не читает, но знает, чем отличается лев от львицы и какого рода слово солнце. Часто предлагает всевозможные услуги, ссылаясь на выдуманную страну. Если, говорит Мишуля, у Макса опять блохи заведутся, у меня в Колумби есть отличное средство от блох.





Заодно и стишок прелестный Саши Черного

Мой роман

Кто любит прачку, кто любит маркизу,
 У каждого свой дурман,-
А я люблю консьержкину Лизу,
 У нас - осенний роман.

Пусть Лиза в квартале слывет недотрогой,-
 Смешна любовь напоказ!
Но все ж тайком от матери строгой
 Она прибегает не раз.

Свою мандолину снимаю со стенки,
 Кручу залихватски ус...
Я отдал ей все: портрет Короленки
 И нитку зеленых бус.

Тихонько-тихонько, прижавшись друг к другу,
 Грызем соленый миндаль.
Нам ветер играет ноябрьскую фугу,
 Нас греет русская шаль.

А Лизин кот, прокравшись за нею,
 Обходит и нюхает пол.
И вдруг, насмешливо выгнувши шею,
 Садится пред нами на стол.

Каминный кактус к нам тянет колючки,
 И чайник ворчит, как шмель...
У Лизы чудесные теплые ручки
 И в каждом глазу - газель.

Для нас уже нет двадцатого века,
 И прошлого нам не жаль:
Мы два Робинзона, мы два человека,
 Грызущие тихо миндаль.

Но вот в передней скрипят половицы,
 Раскрылась створка дверей...
И Лиза уходит, потупив ресницы,
 За матерью строгой своей.

На старом столе перевернуты книги,
 Платочек лежит на полу.
На шляпе валяются липкие фиги,
 И стул опрокинут в углу.
 
Для ясности, после ее ухода,
 Я все-таки должен сказать,
Что Лизе - три с половиною года...
 Зачем нам правду скрывать?

1927, Париж