Category: медицина

КРАСНЫЙ СЛОНИК

Сегодня утром я съела второго слона. Первого вчера съела Мишуля, а третий, из молочного шоколада, остался один. Он стоит в деревянной шкатулке с хорошо подогнанной крышкой и может не беспокоиться за свою жизнь. Я его не съем и сохраню на память. Тем более, что на вкус эти слоны не так хороши, как мыши, хотя у них и спрятан в районе хобота лесной орешек.
А пока я, с легким привкусом потери, поедала второго слона, пришла мысль и о некоторой моей, а не только дочери моей старшей, причастности к слонам, которых она шьёт, рисует, лепит и дарит к чаю своей непутевой мамаше.
И, действительно, слоны, с моей легкой руки, появились за день до рождения моей славной крошки. Вернее, это был один вязаный из красной шерсти небольшой слоник.
Немного красной шерсти, из которой я ещё на воле связала для будущего детеныша свитерок и шапочку, удалось нелегально пронести в родильный дом при 67-й больнице, где по большому знакомству мне была гарантирована забота, помощь и небывалая стерильность. Ни одно из перечисленных обещаний не сбылось, но из красных ниток мне удалось связать слоника, и, возможно, благодаря ему, остался жив наш будущий папа, случайно в это же время оказавшийся в той же больнице. В другом, правда, отделении.
Слоника передали ему, тогда ещё полные сил, наши мамы. А через день родилась наша прекрасная дочь Алиса.
Прошло много лет. Красный слоник уехал далеко за океан и там с любовью хранился, а недавно я узнала, что он пропал.
И тогда я купила красных шерстяных ниток и связала своего второго слона. Просто чтобы был. В память о пропавшем. Самое смешное, что оба слона были связаны по чистому наитию, без малейшего профессионального понимания.

Пишет Макс

Дорогие наши с Маргошей друзья! Спешу поделиться радостной новостью. Я уже намного лучше, могу ходить, спрыгивать с кровати, есть, пить и сегодня даже беседовал с двумя соседскими собачками на предмет выбора следующего президента Америки.
Мне Маргоша положила на диван теплый меховой коврик и я на нем еще немножко болею, но если по правде - могу прекрасно и без него, а лежу, чтобы приятное ей сделать.
И все мы надеемся победить, хотя и приходится два раза в день глотать эти ужасные антибиотики. Маргоша  прячет таблетки в очень вкусную еду, а я делаю вид, что ни о чем не догадываюсь и послушно разеваю пасть только на курицу и котлетки, на консервы даже морду не поворачиваю. Впервые в жизни я в доме единственный собачий ребенок и мне от этого и хорошо, и немножко грустно. Спасибо вам всем за добрые пожелания! Я чувствую, что без них я бы не справился!

Макс заболел

Сегодня утром не прибежал на зов гулять, а остался лежать под одеялом на нашей кровати. Не может стоять на ножках. Я положила его в кошачий плюшевый домик и повезла к ветеринару. Обнаружили болезнь Лайма. Велели принимать антибиотик. Очень надеюсь, что поможет. Как-то сразу стало понятно, что ему двенадцать лет, что он маленький больной песик, и что надо было внмательнее слушать звуки привычного цоконья коготков по паркету. И мордочка у него теперь взрослая и печальная. А вчера за ужином как всегда шутил и веселился.

Как я провела лето

Недавно моя подружка написала о том, как она рожала в Свердловске дочь. С подробностями, от которых стынет в жилах кровь. Кстати, как это может быть - в жилах кровь? Надо выяснить. А главным героем в этом ужасе выступает стафилококк - ничтожная бактерия, неотъемлемая декорация  счастливого рождения ребенка в советской больнице.
Я уже уделила этой теме достаточно внимания. Но, во-первых, она покоится в моем неопубликованном архиве и неизвестно, увидит ли ее свет, а во-вторых, изложена она с большой печалью и состраданием к себе, что теперь кажется мне неправильным. Тем более, что обошлось без смертельного исхода, от которого  мое новорожденное дитя и оба ее родителя находились в недопустимой близости.

Я даже не могу сказать, что вначале ничего не предвещало - вполне ясно и членораздельно предвещало, с того самого момента, когда я сама появилась на свет в московском родильном доме на Савеловской. Но в те времена еще существовала необъяснимая переносимость чертовщины, в которой барахтался идущий  к светлому будущему народ. Истерзанные войной, потерей сына и страхом ареста, мои родители были благодарны судьбе за абсолютно бедственное, но, как им казалось, устойчивое существование. И мы с сестрой росли в тумане благополучия, пока не вышли на залитую  лживым светом дорогу.
В родильный дом при 67-й больнице я попала по большому блату. У нас с сестрой были приятели-близнецы - Саша и Яша Розенфельды. Они жили в большом доме на Новопесчаной улице и их мама, Любовь Рувимовна, с которой мы дружили тоже, заведовала отделением в этом роддоме. Через много лет окажется, что в этом же доме, но в соседнем подъезде, проживали другие Саша и Яша и Яша окажется близким другом моего второго мужа. Но тогда до всего этого было далеко.
Все складывалось как нельзя лучше - моя сестра сшила мне специальное платье и когда я пришла в нем на работу, все узнали о моей беременности. Это был очень счастливый день. Все удивлялись, ахали и поздравляли, а вечером того же дня меня подкосил тяжелый вирусный грипп, после которого было уже не до работы. Вот тогда Любовь Рувимовна уговорила меня полежать в ее отделении, что при постоянной головной боли, сердечной недостаточности и внезапного выхода из строя почек было весьма кстати. Через месяц я влезла в свои старые джинсы и вышла на волю с клятвенным обещанием явиться в больницу за месяц до родов. Начиналась прекрасная весна, я была свободна, любима и счастлива. По вечерам мы с мужем уходили в парк через дорогу и я катала мой прекрасный живот на детских качелях.
В начале июня я послушно залегла в больницу, но уже на следующий день убедилась в  бессмысленности этого действия, хотя Л.Р. настойчиво уверяла меня в полной несостоятельности работы моего сердца и обещала приложить все усилия, чтобы обеспечить ему при родах помощь. Это время было относительно спокойным, хотя и невозможно скучным. По коридорам плыли раскоряченными утками беременные, переставляя особенным, значительным жестом тяжелые ноги и уже не стараясь запахнуть на огромных животах, обтянутых короткой рубахой,  выцветший халат. В их глазах было столько тупой лени, что не странно было бы увидеть их,  жуюущих жвачку.
Я буквально сходила с ума и старалась найти хоть какое-то дело, но, кроме прогулок в больничном парке и чтения, заняться было нечем. Но вскоре занятие появилось.
В понедельник 13 июня у моего мужа, пришедшего меня навестить в свой день рождения, под неизвестным развесистым деревом, где мы спасались от жары, случился менигит. Это я потом узнала, что менингит, после того, как прибежали врачи, кричали ему Юра, Юрочка, а он, абсолютно белый, уже ничего не видел, и его на носилках повезли в нервное отделение, а я осталась стоять под деревом с его шахматами в портфеле. Исполнилось ему в этот день тридцать три года.
Он случайно не умер. Обычно, симптомы серозного менингита распознаются не сразу, и времени на спасение не остается.
Я позвонила его маме, она прибежала в больницу, нашла сына в коридоре приемного покоя, привязанного к носилкам грубой веревкой и без сознания. Юрина мама, Ирина Яковлевна, его спасла. Через пять минут ему сделали пункцию и поставили диагноз.
На следующий день я пошла в нервное отделение и нашла его лежащим в короткой грязной рубахе на кровати с провисшими пружинами. Его круглые зеленые глаза горели страшным температурным огнем, но я сразу успокоилась, когда он сказал несколько слов. Мне было важно услышать его голос, чтобы поверить, что он жив. Меня, конечно, быстро вытурили из палаты, но я успела найти сестру-хозяйку, поменять вместе с ней на кровати белье и переодеть Юру.
Я вернулась к себе и начала писать мужу письма.  Наши родители работали связными. Через несколько дней появилась надежда, что он выживет. Я связала красного шерстяного слоника и он помогал Юре выкарабкиваться из страшной болезни.
18 июня вечером у меня начались схватки, сразу частые и сильные. Утром пришли мамы и я разговаривала с ними в окне, часто приседая, чтобы они не видели моего искривленного от боли лица.  Думая, что выходные я еще продержусь, Л.Р., никого не предупредила и на несколько дней  уехала, и я хорошо понимала, что мне не стоит рассчитывать на помощь. К вечеру, когда  от боли я стала терять сознание, в палату вплыли двое толстеньких агелов с белыми за спиной крыльями. Дождавшись моего короткого выхода из небытия, они сунули мне в руку бумажку, которую помогли опустить в белый же ящик.
 - Выборы - вдруг не знаю из каких сил, сообразила я. Это были мои первые выборы в жизни. До этих пор выбирать за меня ходил папа.
Наконец кто-то заглянул в палату и сразу прибежали сестры и повезли меня на лифте в родильное отделение, где опять не знали, что со мной делать, и оставили на койке среди нескольких дико кричащих женщин. Я тоже стала подвывать, но еще как-то держалась, пока из меня не хлынули перемешанные с кровью воды и я оказалась  в настоящем по уши болоте с такой адской болью, будто все во мне разорвалось, что и произошло на самом деле. Я стала вопить, никто не подходил. Через какое-то время случайно обратили на меня внимание.
В воскресенье, 19 июня в шесть вечера родилась моя Алиска.
Нянечке, которая перетаскивала меня с носилок на кровать, я дала рубль, после чего она верно мне служила, что было очень кстати - ни лишних пеленок, ни горячей воды в больнице не было.
Через десять дней, когда стало понятно, что я буду жить, меня с ребенком отпустили домой. Пришел под окно юрин папа и, пока я ему объясняла, на какой полке лежат необходимые мне вещи, подошла сестра и будничным голосом сообщила, что ребенок мой заболел и находится на первом этаже в инфекционном отделении. Я бросилась к главному врачу этого отделения, строгой и равнодушной даме, брезгливо окинувшей меня взглядом на мои мольбы отдать мне ребенка, Потом она подумала и сказала, что в инфекционном отделении все дети здоровые, только моя плохая, и отвернулась.
Я бросилась вниз и увидела, как мою крошку, завернутую в казенное одеяльце, куда-то уносят.
Я не сошла тогда с ума, хотя это было совсем нетрудно. Спасла нас юрина мама. У нее оказались близкие друзья, знакомые с главным врачом инфекционного отделения, и мою крошку перевели в детский корпус на территории больницы. Всех заболевших
стафилококком детей отправляли в Морозовскую больницу, где большинство  погибало. Погибали от стафилококка и дети, и матери в то страшное лето 77-го.
Я не знаю, откуда в 67-й больнице взялся этот детский корпус, но, оказавшись в этом благословенном месте, пришлось поверить, что существуют и хорошие врачи, и чуткие сестры, и нужные лекарства, а главный врач детского корпуса заверила меня, совершенно одичавшую от равнодушия и хамства, что мой ребенок был очень тяжелый - отек до плеча, - мог лишиться не только руки, но девочка оказалась очень жизнестойкой, да и швейцарский антибиотик отлично работает. Она обещала через неделю здорового ребенка и так улыбнулась мне, что я заплакала.
Всю эту неделю я находилась рядом с крошкой, кормила ее, гуляла с ней на руках по свежей мягкой травке, а нервное отделение, где выздоравливал муж, стало мне вторым домом.
Через неделю, как и было обещано, мой ребенок стал здоров и три следующих месяца, проведенных с собственными моими мамой и папой были такими счастливыми, что память о счастье не дала мне пропасть в следующие шесть лет в доме родителей моего мужа, которого они эти три месяца опекали.
За всеми этими событиями мне было не до себя, но наступило время, когда скрывать адскую боль сил не хватило. Как раз тогда к нам из Хабаровска приехал мамин родственник, известный в своих краях хирург  Боря Дульман. Он увидел мою грудь и упал в обморок. Не знаю, чем бы это все кончилось, но Ирина Яковлевна, мама моего мужа, спасла и меня в этом спектакле, где в конце каждого действия смерть уходила со сцены последней.
Замечательный московский гомеопат, девяностолетняя Дора Исааковна, о которой через друзей узнала моя свекровь, тоже ужаснулась, но бедную девочку пожалела и надавала волшебных снадобий, от которых я медленно вернулась к жизни.
Помню, как едем мы к ней на дребезжащем трамвае  в далекое "Матвеевское", и как падают от нестерпимой боли на  черный  пол мои слезы.

Прошло много лет, но все обстоятельства тех дней, не вошедших в этот рассказ из эстетических соображений, надежно живут в моей памяти и тоже просятся на выход. Может быть и выпущу когда-нибудь, а пока скажу, что лето 77-го было счастливейшим летом в моей жизни.

Компот из слив и кураги

Недвно моя милая подружка tefffi написала такой очень светлый, праздничный рассказ, одной из начинок которого была курага. Прочитала я рассказ и тоже решила написать про курагу. Тем более, что очень ее люблю. Если вы подумали, что подружку, то тоже не ошиблись.
Но, сначала про сливы, от которых происходит начало истории. Collapse )

про мишку

Некоторые девочки очень любят мишек. Я - не исключение. Я бы даже сказала - правило. Медведи в моей жизни оставили значительный след, да я и до сих пор люблю их нежно. Наш с сестрой первый медведь был сильно потертый от времени большой и серый. У него все двигалось - и голова, и руки, и ноги. Голова даже больше, чем двигалась - она падала ему на грудь, пока наша мама очередной раз не пришивала ее. Медведь достался нам от нашего брата, а ему - уже в таком виде, что было ясно - земную жизнь он прошел больше половины.
Моя сестричка любила кукол, но когда они с мамой приходили ко мне в Русоковскую больницу, Розочка всегда приносила медведя и высоко поднимала его на ручках, чтобы я получше увидела его милую морду с одним глазом. Я стояла в полосатой байковой пижамке и изо всех сил прижималась лицом к окну третьего этажа, через которое был виден зимний больничный двор, окруженный высокой стеной, и мама с Розочкой что-то кричали мне, махали руками. Мне было шесть лет. В больницу никого не пускали.
Мой собственный, самый любимый медведик у меня тоже тогда имелся. Он был небольшой, бархатный, и на нем были темно-красные штаны на лямочках и зеленая кофточка. Однажды в палату пришли две очень добрые тетеньки в белых халатах и сказали что в больнице есть бедные дети, у которых совсем нет игрушек, и если кто хочет помочь бедным детям, может что-то для них дать.
- И мы обязательно все вернем, врали тетеньки, забирая моего мишку, потому что у меня больше ничего не было, а не помочь бедным детям я не могла.
Потом мы с мамой несколько раз ходили в эту больницу и просили отдать мишку, но больница говорила, что не знает она никаких мишек.

Бледно-лиловый

 Мне показалось, что на этот цвет у меня нет ассоциаций. Но прошло совсем немного времени, и моя память прямо окрасилась в бледно-лиловый.
1.
Мы с сестрой совсем маленькие, нам года по четыре, идем с мамой в аптеку. Аптека в старом кирпичном доме с высоким крыльцом и перилами. И там мамина знакомая тетенька дарит нам с Розкой стопочки новеньких бумажных покрышек, с которыми бутылки с горькими лекарствами выглядят очень нарядно. Мамина знакомая была, наверное, фармацевтом, иначе как бы она могла дарить нам такие прекрасные гофрированные чашечки, которые для каждой из нас складывала в аккуратные разноцветные пачечки. Цветов было три - розовый, желтый и бледно-лиловый.
2.
Когда нам было по семь лет, нашему брату на день рождения подарили коробку цветных карандашей. Карандаши подарила Злата, дочка Ларисы Васильевны, той самой Ларисы Васильевны, которая во время войны спасала в голодном Ирбите от страшного горя нашу маму. Это был какой-то особенный день рождения, потому что другие я не помню, а запомнила именно этот, 18 января. Мой любимый, очень взрослый брат, а было ему четырнадцать, сидит за столом в темно-синем с белыми оленями на груди свитере, который ему связала наша любимая бабушка-соседка Евгения Григорьевна. Свитер, пока, без рукавов, но они уже почти готовы. Ему еще тогда была подарена готовальня нашим папой, но этому божественному предмету я посвящу отдельный пост, а сейчас вернусь к карандашам.
Они находились в необыкновенной коробке, которая не лежала, как конфетная, а стояла так, что можно было увидеть все карандаши сразу, потому что узкая и высокая коробка состояла из трех ярусов. Точно так же в школе нас расставляли петь в хоре. Я всегда стояла во втором ярусе и боялась упасть. А наша с сестрой подружка Люба Гудилина с Сашей Александровым из соседнего класса пели лучше всех и всегда стояли отдельно на сцене, чтобы своими сильными детскими голосами солировать в невероятно грустной песне о бедном американском мальчишке, продавце газет.
- «Вот газеееета, вот газееееета, я бужу вас до рассвееета» - страдальчески выводил хор, и, вдруг, замолкал, чтобы дать солистам со всей страстью советских пионеров поведать о горькой судьбе американских детишек. Мне до того нравилось, как они пели, что я даже забывала бояться упасть.
Карандашей в коробке было столько, что я не понимала, как они так удобно в ней размещаются, и каждый яркий цвет продолжался своим убывающим оттенком, пока не начинался следующий. Не стану утверждать, что отряд фиолетовых был любимым, но в моей памяти он проявляется всегда первым.
Бордовый, фиолетовый, бледно-лиловый.
3
Вышеизложенные воспоминания можно смело отнести к разряду романтических, что, впрочем, и требует такой изысканный цвет. Однако память сохранила и некоторые другие, не столь романтические, картины, связанные с бледно-лиловым.
Во времена моего детства в галантерейной промышленности, обеспечивающей граждан нижним бельем, было три излюбленных цвета. Да! Именно! Желтый, розовый и бледно-лиловый. Хотя, нет. Были еще бледно-голубой, бледно-зеленый и, кажется, бледно-серый. Но это уже не так важно, потому что после стирки цветовая гамма соединялась в одну бледно-лиловую ноту.