Category: медицина

Category was added automatically. Read all entries about "медицина".

Из прошлого

Дорогая Танечка! Tanya Gorlin
С ДНЕМ РОЖДЕНИЯ!!!

Мы делили с тобой начало новой жизни, середину ее провели врозь, а совсем недавно встретились и удивились, как обточила наши окаменевшие души волна эмиграции, как легко опять соединила нас.
Я очень благодарна тебе за помощь в наши тяжелые дни, за терпение и юмор при виде полной моей несостоятельности. А однажды ты просто спасла меня и я никогда об этом не забывала, поэтому посвящаю тебе маленький рассказик

АППЕНДИЦИТ

Как уже известно, прибыли мы в Америку в снежную ночь 15 декабря 1987-го года. Бывшие мехматовцы, друзья моего мужа, встретили нас в аэропорту и повезли в город Линн, где для нас был снят дом. В те времена только начиналась вторая волна эмиграции, и, если не считать расходов на билеты, помощь и забота о нас превосходили самые смелые предположения. В доме было все, включая забитый продуктами холодильник и девственно белый пушистый ковер, на который прямо с улицы ввалилась наша обширная семья. Полуспящих детей отнесли на второй этаж и уложили в одну из двух спален на новые кровати с высокими матрасами и теплыми легкими одеялами. Лестница тоже была устлана белым ковром и на два месяца стала любимым местом для детских игр.
И все было, как в волшебной сказке – не хватало только золотого ключика к маленькой дверце, за которой томилась моя душа. Никому, впрочем, до этого не было дела и за презрительное ко мне равнодушие я даже была благодарна этим людям, давно ставшими для меня чужими.
Все мои силы уходили на детей и я до сих пор не знаю, откуда эти силы брались. Через две недели родители мужа переехали в другую квартиру, сам он нашел работу и ездил туда на раздолбанной машине, купленной за доллар, а я, отправив детей в школу, забиралась в небольшой закуток, из окошка которого был виден похоронный дом с башенкой и пруд в форме сердца, и выкуривала сигарету. Ради этих нескольких минут я притворялась живой и совершала действие, бессмысленностью более всего похожее на мою новую жизнь. Для меня тогда было настоящим подвигом дойти до почтового ящика и опустить письмо.
В такой вот постылый день мне звонят из школы и сообщают, что у моего сына, шестилетнего Миньки, сильно болит живот. Я начинаю метаться, наскоро напяливаю куртку, и тут снова звонок – живот прошел, не беспокойтесь. В изнеможении я сижу на белой ступеньке и лихорадочно соображаю, куда собиралась бежать, если не знаю не только адреса, но и где остановка автобуса. Нас всегда кто-то возил в это удивительное место на горе с видом на океан, где находилась школа. Стоило много нервов и сил устроить детей в эту дорогую частную школу на первые полгода бесплатно.
Я продолжала сидеть на лестнице, когда раздался второй звонок, на этот раз уже твердо призывавший меня немедленно прибыть в школу. Уже ни о чем не думая, я бросаюсь вон из дома и натыкаюсь на приятельницу, которая в эту секунду случайно ко мне зашла.
На своей машине она в пять минут домчала нас до школы, где уже стояла на горе небольшая толпа испуганных учительниц, а на руках у одной из них дико кричал и извивался от боли мой сын. Я схватила его и всю дорогу до госпиталя он кричал и вырывался из моих рук, а когда приехали и его сразу уложили на кровать и стали вокруг бегать и суетиться и вызывать хирурга, ему стало легче, и он лежал с абсолютно белым лицом. Приехал хирург, осмотрел моего обессиленного ребенка, сказал, что приступ прошел и мне решать, что делать дальше. Еще добавил, что это типичный приступ аппендицита, и если бы это был его сын, он бы немедленно его оперировал. Я сразу согласилась.
Тем более, что еще в Москве у него несколько раз бывало подобное, и в Морозовской больнице, куда мы его возили, ничего не находили. Вообще большое счастье, что не находили. Только однажды, когда он, двухлетний, уронил себе на ножку тяжеленькую кухонную табуретку и у него стал нарывать под ногтем большой пальчик, и случилось это в воскресенье вечером зимой, мы полночи пробегали с плачущим малышом на руках по больницам, никуда не брали, и только в Морозовской усадили в очередь с переломанными и ушибленными детишками. Вышла сестра и схватила нашего мальчика. Я рванулась за ним, меня не пустили. А через минуту раздался крик – он до сих пор у меня в ушах. Ему без наркоза сорвали ноготь. Потом вынесла его сестра и со словами – забирайте вашего крикуна – сунула нам в руки. Минька не плакал, только скорбно смотрел.
У меня было причин уехать тысячи, но хватило бы и этой одной.

Миньку забрали на операцию. Это все продолжалось так долго, что можно было сойти с ума, если бы он был на месте. Верная приятельница, а это была Таня, меня не оставляла и я до сих пор не понимаю, как у нее хватило терпения выдержать меня.
Приехал муж, приехал его приятель, который тоже очень тогда помог, хотя и получил от меня кличку Ноздрев, кто-то еще толкался – набился полный вестибюль ожидавших. Наконец, меня с Юриком позвали в послеоперационную, куда на каталке вывезли нашего мальчика. Мы вошли на ватных ногах, а Минька покрутил головой и встал на четвереньки. На животе у него был прилеплен узенький пластырь.
Потом Ноздрев, пока Юра оставался с Минькой, отвез меня домой – мы на следующий день съезжали из этой квартиры и надо было собрать вещи, и уже почти ночью отвез меня в госпиталь, где я провела с моим мальчиком два дня.
Помню, что из госпиталя он вышел с футбольным мячом, подбивая его ботинком, а в школе его поздравили с возвращением и подарили большого белого медведя.





Карантин

ДЕНЬ ПЯТЫЙ

Этот день я начну с призыва от своего имени:

ДЕТИ! ПЕРЕСТАНЬТЕ БЕСИТЬСЯ!
Мы все-равно рано или поздно от вас уйдем.
Не лучше ли нам провести оставшееся время в любви и покое!
А теперь о моем брате.
У меня есть старший брат. Ему как раз столько лет, что недопустим даже кратковременный выход из дома.
- Маргоша! - отвечает он в телефон мне сегодня бодрым голосом из Яма. Если кто не знает, Ям - это такое место под Москвой, где мой брат занимается любимым делом - преподает живопись как художник и строит дома и храмы как архитектор. Я говорю ему - Алька! Ты не должен выходить из дома! А он смеется на своем краю и сообщает, что только что вернулся из средней полосы России, где тишина, покой и красота. У него там большой архитектурный заказ и он прямо горит от нетерпения за него взяться.
Я не знаю, что будет завтра со всеми нами, но какое счастье слышать его счастливый голос!

Карантин

ДЕНЬ ЧЕТВЁРТЫЙ
Сегодня позвонила нашему Мумрику. Для тех, кто его не знает, скажу о нем несколько слов. Он наш самый близкий родной человек. В детстве его звали Борисом Николаевичем. Его мама была по профессии юристом, но на самом деле она была художником и поэтом. И она так любила своего сыночка, что за девять лет в него вошёл весь ее чудесный свет. С тех пор он светится в нашем Мумрике и достаётся всем, кто способен его видеть.
Однажды мама нарисовала для него книжку про трёх поросят. Вся книжка, начиная со шрифта и картинок, и кончая обложкой и переплетом, была сделана вручную. На одной картинке поросёнок показывает на портрет со словами — а это мой дедушка. На портрете косточка.
Наверное, правильно, что такой юмор не для всех, а ещё лучше, чтобы эти все на его дороге не повстречались. Но в суровой жизни, куда не раз приходилось ему заходить, они попадались.
Сейчас наш Мумрик сидит один в своей квартире на Щукинской и сильно кашляет. Сказал, что он в порядке и собирается на помойку выбрасывать мусор.

Карантин

ДЕНЬ ТРЕТИЙ
Сегодня у нас с утра солнце. Я с чашкой кофе поджидаю возвращения Меха из Мауи . Есть слабая надежда, что во время полёта вирусные твари обошли его стороной. А если нет — то нет.
И маленький фильмок для настроения

https://youtu.be/ZYdh-S-JtHM

Карантин

ДЕНЬ ВТОРОЙ
Главное, писать каждый день, как в дневник, чтобы потом, когда все будет позади, оставить живой горьковатый привкус этого немилосердного времени.
Даже в такой, как сегодня, серый, притихший от беды, день.
И я вспомнила про апельсины.

Моей Алиске было тогда семь лет и она училась в 29 английской школе на Кропоткинской.  И в этой школе несколько детей заболело свинкой. Но школу не закрыли и всё новые дети ею заражались. Когда у Алиски заболело горло, я надеялась, что это обычная простуда, но к вечеру у неё поднялась температура и сильно заболела голова. Когда ночью пришла третья вызванная из платной поликлиники врачиха и стала проверять ригидность шейных мышц, я чуть не сошла с ума. Но с мышцами обошлось, а вот на уши ничего не понимающая сонная тетка велела сделать спиртовый компресс.
Этой историей я уже делилась, но для новеньких вкратце повторю.
Когда врачиха ушла, я дрожащими руками развела спирт и замотала ватой и широким бинтом уши моему плачущему от боли ребёнку. И я уже ничего не соображала, когда на просьбу пить я схватила стакан с разведённым спиртом.
Алиска отпила большой глоток и я даже не могу вспоминать, как страшно она закричала. Через несколько минут в промокшем от слез компрессе она спокойно заснула, а утром проснулась совершенно здоровой.
И вот в этом дне, одном из самых моих счастливых, появляются апельсины.
На овощной базе апельсины, куда отправился весь отдел института, где я работала. Со мной пошёл верный Мех, тогда ещё не подозревавший о нашем удивительном будущем.
Я помню по секундам весь этот солнечный зимний день с двумя украденными с базы апельсинами, спрятанными в варежках,  ничем не омраченную радость любви и дорогого моего ребёнка, перепачканного соком любимых, красных внутри, апельсинов.

Карантин

ДЕНЬ ПЕРВЫЙ

Дорогие и любимые мои друзья!
Почему бы нам не развлечься в смутное время непрошеной заразы!
Тем более, что среди нас имеются мастера слова!
Пишите все, что взбредёт в голову — о любви, о вещах, о детях и животных, но только не о холере.
С вашего позволения, я открою ДЕНЬ ПЕРВЫЙ небольшой историей, не имеющей даже к слабо возвышенному отношения.
Случилось так, что виноградное масло, а использую я для приготовления еды только его, неожиданно закончилось. Надо сказать, что магазинов в нашем околотке хватает, но именно в этот день меня занесло в русский магазин.
Я очень уважаю нашего близкого приятеля, который за тридцать лет ни разу не подошёл к русскому магазину, но о себе, увы, такого сказать не могу.  Не то, что я бываю там часто, но чёрный хлеб с селедкой купить больш негде.
И я, давно изучив повадки этого малопристойного места, все-таки изредка туда захаживаю.
Рассказывать, сколько раз меня там (обманули), я не стану, хотя эта тема весьма развлекательна. Остановлюсь на масле.
Ни для кого не секрет, что недостатков во мне много, но есть один, побороть который даже под предводительством моей старшей, так и не удалось. Это не просто делать план, но испытывать отвращение от одной о нем мысли.
Поэтому, находясь в русском магазине и вспомнив в последнюю секунду о масле, я его там и купила, не потревожив своё (как всегда в магазинах) помутнённое сознание невиданной до этих пор ценой.
Вернувшись домой и полюбовавшись на цену, я раскупорила бутылку и безо всякого недоверия стала использовать grapeseed oil в своих мирных целях.
Через некоторое время мой, привыкший к хорошему, организм, стал подавать признаки неудовольствия, но я в силу воспитания не сочла нужным к ним прислушиваться, хотя и появилась мысль проделать опыт с нагреванием, при котором у этого масла сравнительно высокая температура кипения.
Мне показалось невозможным даже допустить саму мысль о подлоге.
Но, на всякий случай, я купила ещё одну бутылку масла того же размера и втрое дешевле в нормальном магазине. И, наконец, сегодня, поборов смущение, я самым простейшим образом два этих масла подогрела.
В результате масло из русского магазина, с брызгами и шипением, закипело через 50 сек, а которое попроще и подешевле нагрелось через четыре минуты безо всякого шума.

Пишет Макс

Дорогие наши с Маргошей друзья! Спешу поделиться радостной новостью. Я уже намного лучше, могу ходить, спрыгивать с кровати, есть, пить и сегодня даже беседовал с двумя соседскими собачками на предмет выбора следующего президента Америки.
Мне Маргоша положила на диван теплый меховой коврик и я на нем еще немножко болею, но если по правде - могу прекрасно и без него, а лежу, чтобы приятное ей сделать.
И все мы надеемся победить, хотя и приходится два раза в день глотать эти ужасные антибиотики. Маргоша  прячет таблетки в очень вкусную еду, а я делаю вид, что ни о чем не догадываюсь и послушно разеваю пасть только на курицу и котлетки, на консервы даже морду не поворачиваю. Впервые в жизни я в доме единственный собачий ребенок и мне от этого и хорошо, и немножко грустно. Спасибо вам всем за добрые пожелания! Я чувствую, что без них я бы не справился!

Макс заболел

Сегодня утром не прибежал на зов гулять, а остался лежать под одеялом на нашей кровати. Не может стоять на ножках. Я положила его в кошачий плюшевый домик и повезла к ветеринару. Обнаружили болезнь Лайма. Велели принимать антибиотик. Очень надеюсь, что поможет. Как-то сразу стало понятно, что ему двенадцать лет, что он маленький больной песик, и что надо было внмательнее слушать звуки привычного цоконья коготков по паркету. И мордочка у него теперь взрослая и печальная. А вчера за ужином как всегда шутил и веселился.

Как я провела лето

Недавно моя подружка написала о том, как она рожала в Свердловске дочь. С подробностями, от которых стынет в жилах кровь. Кстати, как это может быть - в жилах кровь? Надо выяснить. А главным героем в этом ужасе выступает стафилококк - ничтожная бактерия, неотъемлемая декорация  счастливого рождения ребенка в советской больнице.
Я уже уделила этой теме достаточно внимания. Но, во-первых, она покоится в моем неопубликованном архиве и неизвестно, увидит ли ее свет, а во-вторых, изложена она с большой печалью и состраданием к себе, что теперь кажется мне неправильным. Тем более, что обошлось без смертельного исхода, от которого  мое новорожденное дитя и оба ее родителя находились в недопустимой близости.

Я даже не могу сказать, что вначале ничего не предвещало - вполне ясно и членораздельно предвещало, с того самого момента, когда я сама появилась на свет в московском родильном доме на Савеловской. Но в те времена еще существовала необъяснимая переносимость чертовщины, в которой барахтался идущий  к светлому будущему народ. Истерзанные войной, потерей сына и страхом ареста, мои родители были благодарны судьбе за абсолютно бедственное, но, как им казалось, устойчивое существование. И мы с сестрой росли в тумане благополучия, пока не вышли на залитую  лживым светом дорогу.
В родильный дом при 67-й больнице я попала по большому блату. У нас с сестрой были приятели-близнецы - Саша и Яша Розенфельды. Они жили в большом доме на Новопесчаной улице и их мама, Любовь Рувимовна, с которой мы дружили тоже, заведовала отделением в этом роддоме. Через много лет окажется, что в этом же доме, но в соседнем подъезде, проживали другие Саша и Яша и Яша окажется близким другом моего второго мужа. Но тогда до всего этого было далеко.
Все складывалось как нельзя лучше - моя сестра сшила мне специальное платье и когда я пришла в нем на работу, все узнали о моей беременности. Это был очень счастливый день. Все удивлялись, ахали и поздравляли, а вечером того же дня меня подкосил тяжелый вирусный грипп, после которого было уже не до работы. Вот тогда Любовь Рувимовна уговорила меня полежать в ее отделении, что при постоянной головной боли, сердечной недостаточности и внезапного выхода из строя почек было весьма кстати. Через месяц я влезла в свои старые джинсы и вышла на волю с клятвенным обещанием явиться в больницу за месяц до родов. Начиналась прекрасная весна, я была свободна, любима и счастлива. По вечерам мы с мужем уходили в парк через дорогу и я катала мой прекрасный живот на детских качелях.
В начале июня я послушно залегла в больницу, но уже на следующий день убедилась в  бессмысленности этого действия, хотя Л.Р. настойчиво уверяла меня в полной несостоятельности работы моего сердца и обещала приложить все усилия, чтобы обеспечить ему при родах помощь. Это время было относительно спокойным, хотя и невозможно скучным. По коридорам плыли раскоряченными утками беременные, переставляя особенным, значительным жестом тяжелые ноги и уже не стараясь запахнуть на огромных животах, обтянутых короткой рубахой,  выцветший халат. В их глазах было столько тупой лени, что не странно было бы увидеть их,  жуюущих жвачку.
Я буквально сходила с ума и старалась найти хоть какое-то дело, но, кроме прогулок в больничном парке и чтения, заняться было нечем. Но вскоре занятие появилось.
В понедельник 13 июня у моего мужа, пришедшего меня навестить в свой день рождения, под неизвестным развесистым деревом, где мы спасались от жары, случился менигит. Это я потом узнала, что менингит, после того, как прибежали врачи, кричали ему Юра, Юрочка, а он, абсолютно белый, уже ничего не видел, и его на носилках повезли в нервное отделение, а я осталась стоять под деревом с его шахматами в портфеле. Исполнилось ему в этот день тридцать три года.
Он случайно не умер. Обычно, симптомы серозного менингита распознаются не сразу, и времени на спасение не остается.
Я позвонила его маме, она прибежала в больницу, нашла сына в коридоре приемного покоя, привязанного к носилкам грубой веревкой и без сознания. Юрина мама, Ирина Яковлевна, его спасла. Через пять минут ему сделали пункцию и поставили диагноз.
На следующий день я пошла в нервное отделение и нашла его лежащим в короткой грязной рубахе на кровати с провисшими пружинами. Его круглые зеленые глаза горели страшным температурным огнем, но я сразу успокоилась, когда он сказал несколько слов. Мне было важно услышать его голос, чтобы поверить, что он жив. Меня, конечно, быстро вытурили из палаты, но я успела найти сестру-хозяйку, поменять вместе с ней на кровати белье и переодеть Юру.
Я вернулась к себе и начала писать мужу письма.  Наши родители работали связными. Через несколько дней появилась надежда, что он выживет. Я связала красного шерстяного слоника и он помогал Юре выкарабкиваться из страшной болезни.
18 июня вечером у меня начались схватки, сразу частые и сильные. Утром пришли мамы и я разговаривала с ними в окне, часто приседая, чтобы они не видели моего искривленного от боли лица.  Думая, что выходные я еще продержусь, Л.Р., никого не предупредила и на несколько дней  уехала, и я хорошо понимала, что мне не стоит рассчитывать на помощь. К вечеру, когда  от боли я стала терять сознание, в палату вплыли двое толстеньких агелов с белыми за спиной крыльями. Дождавшись моего короткого выхода из небытия, они сунули мне в руку бумажку, которую помогли опустить в белый же ящик.
 - Выборы - вдруг не знаю из каких сил, сообразила я. Это были мои первые выборы в жизни. До этих пор выбирать за меня ходил папа.
Наконец кто-то заглянул в палату и сразу прибежали сестры и повезли меня на лифте в родильное отделение, где опять не знали, что со мной делать, и оставили на койке среди нескольких дико кричащих женщин. Я тоже стала подвывать, но еще как-то держалась, пока из меня не хлынули перемешанные с кровью воды и я оказалась  в настоящем по уши болоте с такой адской болью, будто все во мне разорвалось, что и произошло на самом деле. Я стала вопить, никто не подходил. Через какое-то время случайно обратили на меня внимание.
В воскресенье, 19 июня в шесть вечера родилась моя Алиска.
Нянечке, которая перетаскивала меня с носилок на кровать, я дала рубль, после чего она верно мне служила, что было очень кстати - ни лишних пеленок, ни горячей воды в больнице не было.
Через десять дней, когда стало понятно, что я буду жить, меня с ребенком отпустили домой. Пришел под окно юрин папа и, пока я ему объясняла, на какой полке лежат необходимые мне вещи, подошла сестра и будничным голосом сообщила, что ребенок мой заболел и находится на первом этаже в инфекционном отделении. Я бросилась к главному врачу этого отделения, строгой и равнодушной даме, брезгливо окинувшей меня взглядом на мои мольбы отдать мне ребенка, Потом она подумала и сказала, что в инфекционном отделении все дети здоровые, только моя плохая, и отвернулась.
Я бросилась вниз и увидела, как мою крошку, завернутую в казенное одеяльце, куда-то уносят.
Я не сошла тогда с ума, хотя это было совсем нетрудно. Спасла нас юрина мама. У нее оказались близкие друзья, знакомые с главным врачом инфекционного отделения, и мою крошку перевели в детский корпус на территории больницы. Всех заболевших
стафилококком детей отправляли в Морозовскую больницу, где большинство  погибало. Погибали от стафилококка и дети, и матери в то страшное лето 77-го.
Я не знаю, откуда в 67-й больнице взялся этот детский корпус, но, оказавшись в этом благословенном месте, пришлось поверить, что существуют и хорошие врачи, и чуткие сестры, и нужные лекарства, а главный врач детского корпуса заверила меня, совершенно одичавшую от равнодушия и хамства, что мой ребенок был очень тяжелый - отек до плеча, - мог лишиться не только руки, но девочка оказалась очень жизнестойкой, да и швейцарский антибиотик отлично работает. Она обещала через неделю здорового ребенка и так улыбнулась мне, что я заплакала.
Всю эту неделю я находилась рядом с крошкой, кормила ее, гуляла с ней на руках по свежей мягкой травке, а нервное отделение, где выздоравливал муж, стало мне вторым домом.
Через неделю, как и было обещано, мой ребенок стал здоров и три следующих месяца, проведенных с собственными моими мамой и папой были такими счастливыми, что память о счастье не дала мне пропасть в следующие шесть лет в доме родителей моего мужа, которого они эти три месяца опекали.
За всеми этими событиями мне было не до себя, но наступило время, когда скрывать адскую боль сил не хватило. Как раз тогда к нам из Хабаровска приехал мамин родственник, известный в своих краях хирург  Боря Дульман. Он увидел мою грудь и упал в обморок. Не знаю, чем бы это все кончилось, но Ирина Яковлевна, мама моего мужа, спасла и меня в этом спектакле, где в конце каждого действия смерть уходила со сцены последней.
Замечательный московский гомеопат, девяностолетняя Дора Исааковна, о которой через друзей узнала моя свекровь, тоже ужаснулась, но бедную девочку пожалела и надавала волшебных снадобий, от которых я медленно вернулась к жизни.
Помню, как едем мы к ней на дребезжащем трамвае  в далекое "Матвеевское", и как падают от нестерпимой боли на  черный  пол мои слезы.

Прошло много лет, но все обстоятельства тех дней, не вошедших в этот рассказ из эстетических соображений, надежно живут в моей памяти и тоже просятся на выход. Может быть и выпущу когда-нибудь, а пока скажу, что лето 77-го было счастливейшим летом в моей жизни.

старые альбомы

В моем альбоме со старыми фотографиями хранилась маленькая, почти невидимая карточка, снятая в апреле 1946 года. Я помню ее с детства, я держала ее в руках значительно позже, перекладывая из ветхого альбома в новый, специально заведенный для всех снимков, с превеликой аккуратностью сохраненных моим папой.
Это было очень странно - увидеть оборотные стороны снимков, навеки, казалось, приросшие к своим местам и снабженные папиными пометками на сероватом картоне альбомных страниц. Я вырезала их и наклеивала рядом со снимками, чтобы сохранить этот удивительный порядок. Этот папин альбом, даже несколько их было, сыграл значительную роль в написании моих воспоминаний, но проходит время и я вижу, как много тайн еще хранится в них. Вот, к примеру, небольшой снимок. На нем папин брат Миша с женой Кларой. Те самые, у которых на Красных воротах познакомились мои родители. Потому что кроме папиного брата Миши еще была и Клара - двоюродная сестра моей мамы. Их сын Сашка, который залезал ко мне в больницу на третий этаж, родится в 41-м.

На обороте:

Сашка 1941-1957

Почти на каждой странице альбома истории, от которых разрывается сердце.
Но, несмотря на все эти трагичные истории, мои родители остались живы и после войны не только продолжали жить в той же крошечной комнатке в Сокольниках с оставшимся у них младшим сыном Аличкой, но и родили меня с сестрой. И вот я сегодня в поисках фотографии для завтрашнего поста натыкаюсь вдруг на этот неприметный еле видный снимок. И, о чудо! У меня есть возможность теперь рассмотреть его и увидеть ИХ лица в то время, когда мы с Розочкой еще сидим в мамином животе. Мне удалось увеличить и сделать более четкими дорогие лица. И хорошо, что недостаточно резко. Сразу видно, как они счастливы. Если не присматриваться. И всего-то им по 35.