Category: музыка

Мой друг Стас

Ходят слухи, что журнал этот не вечен, того гляди прикроют.  Но я не верю. Он же живой, -  кто ж его прикроет!))
А лучше я напишу про свой недавний московский день, в котором я очень славно погуляла с моим дорогим другом Стасом.
Если кто-то не знает Стаса, это недоразумение легко поправить, достаточно зайти к нему на страницу и окунуться в волшебный мир музыкальных раскопок, многие из которых чудесно оживают в его чутких руках. Я, увы, не музыкант, но благодарю судьбу за дар слышать. Мое слушанье, конечно, отличается от профессионального, но исполнение Стаса производит в моей душе именно то состояние, ради которого я слушаю музыку.
Я не могу сосчитать, сколько раз я благодарно спасалась в этих звуках.
После моего возвращения я никак не могла найти для себя подходящую музыку, чтобы сгладить нелегкий переход из одной жизни в другую. И вдруг я услышала именно то, что хотела, почти случайно, будто сквозь туман прорвался тонкий луч света. И я как обезвоженный путник не могла этой музыкой напиться.

https://youtu.be/MEwFF5oKqCE

Мы встретились  в метро и сразу решили пойти в книжный на Новокузнецкой. Нагулялись там до отвала, вышли в слякоть вечереющего московского дня, прошлись по переулкам в поисках памятника Ивану Шмелеву. Я очень люблю этот памятник. Оценить его можно только прочитав "Солнце мертвых". Я давно не была в этих краях и мы стали озираться по сторонам в поисках памятника, а он стоял совсем рядом с нами.
Потом мы поехали на Щукинскую и вместе с Мумриком пили чай. Стало поздно, Стас распрощался и ушел, а я подумала, что он чем-то похож на Шмелева, как и все русские интеллигенты.

О музыке

Сегодня случилась удивительная вещь! Я прочитала чудесный рассказ Иона Дегена "Трубач" http://berkovich-zametki.com/2007/Zametki/Nomer10/Degen1.htm
и как же мне было приятно, что любим мы с ним одного прекрасного музыканта, о котором и у меня есть несколько строк.

Хрустальный переулок
Последние годы в Москве я работала в Хрустальном переулке. Сейчас к этому дивному месту могут только избранные подходить, а тогда этот переулок был одним из многих запущенных и пыльных летом, а зимой хлюпала под ногами подтаявшая от выхлопов постоянно работающих автомобилей снежная хлябь. В этих автомобилях сидели в теплых пальто водители и, наверное, ожидали начальство, надолго исчезавшее за массивными дверьми учреждений. Учреждения располагались в роскошных хоромах Гостинного двора (В 1903 г. средняя часть Гостиного двора (в Хрустальном переулке) была перестроена в духе псевдоклассицизма по проекту архитектора К. К. Гиппиуса.), изначально построенном архитектором Бове.
Работала я в организации под названием Редакционно-издательский отдел. Взял меня туда мой приятель, начальник этого отдела и, когда я впервые вошла в огромное пустое помещение с хорами, на которых стоял тщедушный письменный стол, удивлению моему не было предела.
И я стала каждое утро ездить в Хрустальный переулок, что-то писать и печатать, бродить с Мехом и Мумриком по Варварке, слушать бесценные рассказы Мумрика о старой Москве. Они работали тогда вместе на Таганке и часто приезжали в обеденный перерыв. Эдик тоже иногда гулял с нами.
И, несмотря на полную неразбериху моей жизни в то время, я была абсолютно счастлива, я была влюблена в Меха, а он в меня.
Зимой я на работу ездила в валенках и с удовольствием ловила в метро завистливые взгляды. У меня были отличные белые валенки на резиновом ходу, в которых я в свое время выгуливала в парке своих детей.
Вместе со мной в отделе, если можно назвать так наше помещение, работала симпатичная девочка Юля с большими прозрачными ушами. С этой Юлей мы ездили на Казанский вокзал отправлять издаваемые издательством журналы мод. Это нам Эдик устроил для подработки. Мы с Юлей забирались в огромный фургон, забитый до потолка увязанными в тяжелые тюки журналами, и разгружали их на транспортную ленту. В первый раз мы не могли поверить, что справимся, а потом уже так приноровились, что даже и не уставали.
На работу я всегда шла через ГУМ. Утром там было совсем мало людей и мне приятно было вспоминать счастливые походы в ГУМ с мамой, которые заканчивались обязательным посещением столовой на пятом, кажется, этаже. Там стояли железные одноногие столы и люди за ними ели стоя. Мама всегда брала нам тушеную капусту с сосисками, и с тех пор я очень люблю эту еду. А Мех не любит тушеную капусту и если я ее готовлю, то приглашаю своего брата, который с удовольствием ее ест, хотя и не помнит, ходил ли он с мамой в Гум в столовую.
Но главной причиной моего прохода на работу через Гум был небольшой на первом этаже магазин пластинок. И там я проводила счастливые утренние минуты.
Последняя пластинка, купленная там, стала моей самой любимой на долгое время. Я тогда на следующий день купила еще одну такую же, на всякий случай.
Прелюдии Баха в исполнении трубача Тимофея Докшицера.
А потом мы уехали.
А позапрошлым летом на Донском кладбище я увидела могилу, заваленную свежими цветами. В ней лежал замечательный музыкант, трубач Тимофей Докшицер.
https://youtu.be/qaO4d83zyl4

ВОВЧИК

Зимой можно не только о погоде. Можно и о любви.

Image may contain: food

Однажды на снегу появляется настоящий круглый рыжий апельсин. Какое-то время он неподвижно висит, а потом вдруг начинает прыгать, как игрушечное солнце. Даже сейчас, когда я вспоминаю, - несомненно был апельсин и ничего больше. А потом проявляется зимний парк, синее жизнерадостное небо, мои румяные дети, наперегонки бегущие к этому удивительному апельсину, которого зовут, как кошку, Юю.
Дети уже освоили нехитрые правила и по очереди играют с новой игрушкой, а я, как заждавшийся в детдоме ребенок, медленно иду навстречу высокому седому человеку с синими, как небо, глазами. Откуда он знает, как устраивать на снегу праздник? Где он добыл эту Юю? Может быть он фокусник? Нет, он не фокусник, он физик, он - мастер на все руки и ноги, он любит музыку, горные лыжи и поэзию, он читает мне Пушкина по ночам, когда дети спят, и телефонная трубка дрожит в моих руках.
Небольшой парк, где мы целыми днями гуляем, состоит из центральной клумбы и пяти расходящихся от нее аллей. Это место, пожалуй, одно из самых дорогих мне, хотя часть жизни, прожитая в устрашающей близости с родителями моего первого мужа, была нелегкой. К счастью, парк был через дорогу.
Вот так и получилось, что появление Вовчика с апельсином было из тех удовольствий, которые парк неизменно мне преподносил. Но он родился не в парке, а в совсем другом месте, с парком, впрочем, имеющим некоторе сходство. Познакомились мы с ним в Консерватории.
В Москве стояла непроходимая поздняя осень, в маленькой квартирке на Щукинской, под стать времени года, тянулись дни, наполненные осуждающими вздохами ни в чем не виноватых стариков и непрерывным кашлем моего маленького сына. Шел второй год с момента получения нашего первого отказа. Долгожданное изгнание, в котором покоилась надежда на будущее, откладывалось на неопределенное время.
Но все-таки было уже немного легче выживать, зная о своей судьбе хотя бы на короткий срок что-то определенное. И я, смирившись с тоскливой своей участью, уже ни на что не надеясь и ничего не желая, кроме покоя, каждый день со своими детьми пересекала дорогу, за которой начинался парк – единственное место с твердой почвой под моими ногами.
На случай лютых зимних холодов у меня имелись белые валенки, подбитые резиной. Они хорошо меня грели, когда я, предпочитая суровые прогулки хроническим поеданиям меня в теплом доме, загуливала с детьми до темноты.
Однажды осенью, в воскресенье, пошли мы с пятилетней Алисой в Большой зал консерватории послушать виолончель, на которой в тот день играла Наталия Гутман. Концерт был дневной и ее номер начинал второе отделение. В антракте мы спустились в буфет и пока мой ребенок отдыхал, поедая пироженое, от музыки, я, наконец, встретилась глазами с человеком, присутствие которого заметила еще спускаясь с лестницы. Его взгляды показались мне не случайными, но я тут же о нем забыла и мы с Алиской побежали слушать виолончель, после чего потихоньку выбрались из зала: ребенок, довольный, что опять на свободе, я – довольная ее свободой. В пользу детей и продолжения своей странной жизни от собственных удовольствий я давно отказалась. Я готова была мириться с тем, что выпало на мою долю, мне казалось, что и этого для меня много. И так бы все и продолжалось, если бы не находились люди с противоположной точкой зрения. Во всяком случае, человек в не новых, но до блеска вычищенных ботинках, спускавшийся теперь рядом с нами по лестнице, такую точку зрения имел.
- Ни к чему это, - думала я, стараясь не перескакивать через две ступеньки.
Остаток лестницы ознаменовал наше знакомство, которое продолжилось у раздевалки, где наши пальто висели рядом, а затем по дороге к метро Краснопресненская мимо зоопарка с остатками морозоустойчивых животных, комментарии к которым за это небольшое время прогулки отразили наше близкое понимание мира. На прощание он попросил разрешения позвонить и мой отказ опечалил его. Он написал свой телефон на трамвайном билетике, я небрежно сунула его в карман. Пока спускалась по эскалатору, еще успела подумать, что похож он на Януша Корчака.
Вскоре наступила зима и я, глядя на своих детей, ныряющих в ярких комбинезончиках в снег, понимала, что все ничтожно по сравнению с этим чудом. А когда они засыпали, на их нежных лицах оживали краски морозного дня и я знала, что лучшей картины я не увижу ни в одном музее мира.
Но вот однажды, незадолго до нового года, я вдруг вспомнила про телефон на трамвайном билете. Я понятия не имела, где может быть этот замусоленный билетик, но желание позвонить, вдруг возникшее в один из мрачных одиноких вечеров, оказалось настолько сильным, что после долгих и безуспешных поисков я нашла случайно уцелевший скомканный билет с едва различимыми знаками телефона.
Он не мог поверить, что я все-таки ему позвонила и за стуком упавшего стула без перерыва удивлялся, радовался и смеялся его голос. Он немного помолчал, когда узнал, что у меня есть еще мальчик, а потом выразил надежду, что нашей дружбе это не помешает, и мне стало его жаль. Для него в одну секунду разрушилось видение божественного полотна, на котором было всего два места. Но во внезапную и бурную его влюбленность мне все-таки пришлось поверить, когда он с удивительно бережной легкостью начал участвовать в моей запущенной судьбе. Ознаменовалось это участие с добычи новогодней елки, с отсутствием которой на тот 1984 год мы с детьми уже смирились. Елка ехала в открытом грузовике и когда мы ее заметили, грузовик уже скрылся в соседнем переулке.
В несколько точно рассчитанных прыжков он догнал грузовик и появился из-за угла с деревом. Он помог втащить елку в подъезд и уехал встречать Новый год к себе в Лианозово. Я решительно не помню, где был мой муж в тот вечер, но зато помню, как мы с детьми украсили елку и как отражались разноцветные огоньки в счастливых детских глазах и как совсем не волновало меня отсутствие даже самого легкого раскаяния за этот, пусть невинный, но все же обман.
Вовчик, - так он попросил себя называть, скорее всего, обратил на нас внимание, находясь в приподнятом от музыки настроении. Ему было тогда пятьдесят два года и он был абсолютно одинок. Вообще-то он был женат и в таком состоянии находился целых шестнадцать лет. Но потом этот брак распался и у него ничего не осталось. Сын его жены, которого он полюбил и воспитывал, как своего ребенка, остался чужим и равнодушным и совершенно зря Вовчик растрачивал на него свое время, - ребенок так и не научился жалеть букашек, замечать бриллиантовые капельки росы, слышать тонкую музыку мира. Правда, со всей отдачей юнного эгоизма, пользовался он предложенными Вовчиком удобствами жизни, от которых увы не исчезло его врожденное хамство, с которым и произошло безболезненное для мальчика расставание. Надо сказать, что Вовчик довольно скоро после женитьбы испытал острое чувство неверного шага, но благородство не позволило ему вернуться назад.
С вовчиковой женой дело обстояло несколько сложнее, все-таки шестнадцать лет – немалый срок и разность жизненных позиций можно было потерпеть ради неслыханных удобств, предоставленных этим ненормальным любителем человечества для нее и ее сына. Неизвестно, сколько бы еще продержалась эта связь, но тут на помощь подоспел близкий приятель Вовчика, и он, оставив квартиру в центре Москвы со всем содержимым бывшей жене, переехал в купленное им кооперативное жилище на краю света в Лианозово. Своих детей Вовчик не заводил по причине имеющегося у его сестры тяжелого нервного расстройства.
Несмотря на моих детей Вовчик не отказался от своей любви и почти год длился этот удивительный роман с самого рождения обреченный на неудачу. Он с удивляющей меня энергией проявлял чудеса рыцарского служения своей, как ему казалось, и, как стало казаться и мне, прекрасной даме. И, разумеется, я не отказывалась от концертов, прогулок по темной морозной Москве и от обязательных провожаний до подъезда, хотя и не понимала, как он добирается домой и рано утром едет на службу, где руководит чем-то страшно секретным.
Мне было тогда тридцать шесть, выглядела я на все двадцать и, хотя ничего менять в своей жизни не собиралась, видеть, как светится влюбленный человек, было приятно. Как раз в это время папиными стараниями была получена для нас квартира на Университете и в феврале мы туда въехали, в одиннадцатый подъезд, ровно напротив нашего бывшего двадцать второго. Впервые в жизни мы стали проживать в собственной трехкомнатной квартире, где в самой большой комнате Вовчик начал строительство спортивного комплекса для детей и тем самым приобрел легальное положение человека-строителя. Мне казалось тогда, что все очень хорошо устроилось и никому не придет в голову, что тут что-то не так, хотя, при желании, можно было бы задуматься над некоторыми странностями этого благотворительного строительства.
Новое жилище наше состояло из трехкомнатной квартиры, в двух из которых разместилась моя семья, а третья комната была поначалу занята двумя молодыми женщинами, одна из которых была мать, другая – дочь. Никогда еще я не видела столь удручающей грязи и, возможно, это обстоятельство, перемешавшись с абсолютно безрадостной семейной жизнью, заставило меня заработать лапками и не утонуть в болоте отчаяния.
Постепенно, с помощью дорогих друзей, мне удалось и вывести полчища тараканов, и съехаться с папой, и сделать ремонт, но я никогда бы не выжила без необыкновенной любви Вовчика и только благодаря ему я не только не сошла тогда с ума, но и, впервые в жизни, рассталась с жалким страхом неуверенности в себе.
Я удивилась, когда впервые переступила порог вовчиковой квартиры, где в первой крохотной комнате располагалось его жилище, а в смежной к ней – настоящая мастерская, заваленная досками и инструментами. Но я не сразу узнала про вторую комнату, потому что очень долго стояла на пороге первой и не могла поверить, что живет в ней занятый с утра до ночи одинокий человек. Все в этой комнате было диковинным, начиная с прекрасной ветки рябины, висевшей на стене, и кончая потрясающим столом, сделанным Вовчиком из крышки рояля.
Неизвестно, по какой причине оказался на улице рояль - скорее всего въезжающие в новостройку люди привезли его из старой квартиры, а в новую он не влез, или этим людям, владельцам рояля, показалось, что он им больше не нужен – и рояль, как брошенный породистый пес, жил на улице, пока не попал в лапы лианозовских мужиков, которые стали им бойко торговать. Но замученные люди не интересовались роялем и, подняв от ветра воротники, торопились в тепло своих новорожденных квартир. К вечеру короткого осеннего дня промерзшие мужики выпили, с тоской оглядели непроданный инструмент, и принялись его жечь в ту самую минуту, когда с работы возвращался Вовчик. Вовчик выташил из огня крышку рояля, притащил домой и сделал из нее стол, а вместо сгоревших приделал собственной работы ноги, одна из которых убиралась, когда стол при помощи особого приспособления съезжал с насиженного места и своим великолепным рояльным боком нависал над громадной кроватью, тоже построенной Вовчиком по собственному проекту.
Уже кончалась зима, когда мы с Вовчиком собрались покататься на лыжах в Лианозовском лесу. С опозданием на час, с тяжелыми лыжами, к которым были приверчены ботинки, после изнуряющих пересадок и падения при выходе из метро на лед, я увидела Вовчика с таким обеспокоенным лицом, что у меня сжалось сердце и страшное чувство равнодушной вины заставило остановиться. Наверное только мать может броситься к ребенку так, как он бросился ко мне, весь еще во власти переживаний долгого ожидания.
Разноцветные шерстяные лыжники лихо скатывались с горы и с лихорадочной скоростью поднимались обратно и от этих ножниц и лесенок на сахарном снегу у меня замелькало в глазах и сразу расхотелось тратить силы на это тошнотворное веселье. Вот тогда я впервые рассмотрела его жилище. Не знаю, понимал ли Вовчик мою абсолютную несостоятельность в свободе, когда поил меня чаем, прикладывал лед к разбитому колену, ставил пластинку, на которой Фрэнсис Гойя исполнял на гитаре дадцать первый концерт Моцарта и, так и не сняв лыжной куртки, заботливо провожал меня домой. В этот день моя благодарность к нему не переросла в абсолютную любовь, но обернулась безграничным доверием, - чувством больше, чем любовь. И это он проложил мостик, по которому я навсегда ушла с совсем другим человеком от страшной прошлой жизни.
В моем доме на книжной полке стоит маленький волосатый гномик. Ему 23 года и зовут его Сипсик – так звали волшебного человечка из любимой книжки моих детей. Книжку и Сипсика и множество удивительных подарков привозил Вовчик из Прибалтики, гда часто бывал в командировках. Сипсик уже совсем старенький, но все в том же полосатом костюмчике, в котором вылез на свет из щедрого Вовчикова кармана.
Иногда, во время обеденного перерыва, Вовчик привозил мне свежую рыбу, разделанную и без костей, или невиданное мясо из своего институтского буфета с уверениями, что для него это только удовольствие, и перерыв определяет он сам себе, и кто же еще поможет, если не он. И под его натиском мне, уставшей от своей невеселой судьбы и изнуряющей ответственности за детей, начинало казаться, что да, заслуживаю.
Лето мы с детьми провели в Абрамцево, в композиторском поселке, где пустовала дача родственников моего мужа. После обеда я укладывала спать двухлетнего Миньку, шестилетний Лисенок убегал играть с подружками, а я уходила в небольшой лес за домом и находила крошечные сыроежки, незамеченные утренними грибниками. Они мелькали в траве красным, желтым, синим, розовым и я варила из них в маленькой кастрюльке себе суп. Разноцветные круглые шляпки грибов напоминали мне игру из самого раннего моего детства. Почему-то навсегда застряло в памяти несравнимое чувство восторга, когда мне удалось подцепить специальной петлей на палочке деревянный грибок с груглой шляпкой такого особенного красного цвета, от которого у меня до сих пор перехватывает дыхание. Однажды в этом лесочке мы увидели в мшистой ямке под корнем старого дерева спящего кротенка. Мы с детьми осторожно потрогали его мягкую блестящую шкурку.
На другой стороне железной дороги открывалось необозримое желтое поле с васильками а за ним начиналась деревня с курами, подсолнухами, лошадьми и дачниками. Деревенская дорога переходила в зеленый луг, который поднимался высоким круглым холмом и сбегал к реке с дырявым мостиком. На холме пасся зацелованный и заласканный шоколадный жеребенок с длинными ресницами и шелковым хвостом. Я поднимала на руках Миньку, чтобы он тоже мог обнять жеребенка.
Вовчик не забывал меня и на даче – появлялся вдруг из леса с тяжелым рюкзаком, и дети, забыв деревенские радости, сосредоточенно поедали роскошные рыночные абрикосы. Меня его приезды несколько тяготили и я готова была обойтись без них и только писать длинные письма, в которых очень по нему скучала.
Незаметно закончилось лето, поредела зелень, сквозь которую стали видны на другой стороне улицы опустевшие дачи.
Мы вернулись в Москву, началась осень. Вовчик приезжал каждый день после работы погулять со мной и детьми. Он все еще держался за свою секретную физику, ему все еще казалось, что жизнь подарит нам годы настоящего счастья и его любовь ко мне будет длиться вечно. К зиме наша любовь перешла в долгую и прочную дружбу и длилась до моего отъезда.
Последний раз мы виделись на похоронах моей сестры. После трехлетнего отсутствия, мало чего соображая в эти горестные дни, я с какой-то отрешенной точностью запомнила все мое десятидневное пребывание в Москве и, особенно, поездку в парк Сокольники, где сидим мы с Вовчиком на скамейке и он, сменивший солидный пост на вольное скитание, чертит на песке носком давно нечищенного ботинка занимавшую его последнее время идею устройства зерновых хранилищ в Древнем Египте.
2008

Хава Альберштейн

С днем рождения, Хава Альберштейн!

Мне повезло! Я давно ее знаю и очень люблю! Однажды я увидела фильм " Divided we fall". Чешский фильм на тему холокоста, войны, отношений между людьми. Посмотреть один раз его можно. Фильм очень растянутый, но есть в нем минутная сцена с такой глубокой болью и нежностью, за которую простительны все недостатки. И в ней звучит один куплет песни на идиш. Я была уверена, что это Хава Альберштейн, никто больше петь так не может, но мои поиски ничем не кончались. И вот, несколько лет назад я нашла эту песню. Не самая лучшая запись, но другой нет. Песня первая из двух.

НЕЛЕЧКА! С ДНЕМ РОЖДЕНИЯ!!!

ЗДОРОВЬЯ ТЕБЕ И РАДОСТИ!!!
И маленький подарочек. Эту музыку я слушаю почти всю жизнь и очень ее люблю. Да и что лукавить - я и тебя нашла, благодаря твоему японскому имени.

Песенка на французском

На кассете было много хорошей музыки, но одна песня особенно нравилась. Так нравилась, что хотелось вылететь из машины и взмыть в синюю глубину небес, хотя песня была  невеселая.  И уж совсем глупо было вылетать из машины, в которой  оставалась моя любовь. Любовь лихо крутила руль зеленого Жигули, к которому был прицеплен прицеп с горой ненужных вещей для путешествия и отдыха на Казантипе. Рядом с моей любовью, который уже тогда звался Мехом, сидел Мумрик, пытаясь все три дня добирания до цели устроить удобно свои длинные ноги, но так, чтобы сидящая за ним Розка тоже могла поместиться. Я сидела за Мехом, отвлекая его своими, как считала Розка, ненужными нежностями, а между нами располагалась семилетняя Алиска, такая худющая, что ей почти не надо было места.
Лето 1984 года. Мы несемся в мехиной машине, все дальше оставляя мир благополучия и удобств, нас ничего, кроме любви, не волнует. Мы делает частые остановки, мы выходим из машины размяться и дышать на свежем ветерке своей свободой. В захолустном городке на Украине мы с Розкой в придорожном магазинчике покупаем маленьких плюшевых белых мишек. Пять штук - на каждого. Всем мишкам я успеваю связать по полосатому комбинезончику на лямочках. У мишек слишком толстенькие покатые плечи и лямки с них падают, но они все-равно выглядят потрясающе!
Мы катимся под Фаусто Папетти и кажется, что каждая на солнечном асфальте очередная лужа миража дрожит от любви.
Наконец, мы у моря, в бухте, где кроме нас никого нет. Мы живем в ней десять дней и каждое утро стоящие на головах Мумрик с Алиской просвечиваются восходящим солнцем.
Мех вытащил из машины колонки и под музыку бегут длинные счастливые дни, в которых мы наслаждаемся жизнью, а по ночам сидим и светимся в теплом, как компот, море.
Мы вернулись в Москву. Из мехиной машины украли кассету с нашей музыкой. Прошло несколько лет. Я уехала в Америку. Иногда вспоминала песню на французском, но найти не могла. А потом она, уже тоже много лет назад,  неожиданно нашлась.

"ОТЧЕГО ТАК МАЛО МУЗЫКИ ..."

И такая тишина?

Отчего душа так певуча,
И так мало милых имен,
И мгновенный ритм – только случай,
Неожиданный Аквилон?

Он подымет облако пыли,
Зашумит бумажной листвой
И совсем не вернется – или
Он вернется совсем другой.

О, широкий ветер Орфея,
Ты уйдешь в морские края,–
И, несозданный мир лелея,
Я забыл ненужное «я».

Я блуждал в игрушечной чаще
И открыл лазоревый грот...
Неужели я настоящий
И действительно смерть придет?

<1911>

27 декабря 1938 г., в 12 ч. 30 мин. в больничке пересыльного лагеря под Владивостоком умер
ОСИП ЭМИЛЬЕВИЧ МАНДЕЛЬШТАМ.


Я давно задумала этот пост, и у меня было время найти такую музыку, какую он любил. Но, задача оказалась сложнее. Я пыталась заручиться поддержкой так часто упоминаемой им музыки в стихах, но как-то не получалось, не происходило такого легкого толчка верной находки.
Я вспомнила, как Надежда Яковлевна в конце жизни появлялась, окруженная свитой, на концертах Алексея Любимова. Она, конечно, любила музыку и знала в ней толк. Они с Осей Эмильевичем очень любили музыку, только не думаю, что была у них возможность слушать ее так часто, как им хотелось. И вот, в последние годы своей жизни, она приходила на концерты и слушала музыку. Теперь Любимов часто исполняет Шуберта, а тогда больше Моцарта, и я решила, что Моцарт подойдет. Конечно, неплохо было бы спросить Надежду Яковлевну, какую музыку предпочитал ее муж, но в те времена, когда она с удивительно яркими голубыми глазами над изнюхавшим горечь носом и в модных высоких сапогах на прямых ногах проходила мимо меня, я только могла смотреть, затаив дыхание, на эту царственную старуху.
И стало мне понятно, что исполнителем сегодняшней музыки будет Алексей Любимов не только потому, что он прекрасный пианист, а еще и потому, что Н.Я. его любила. И О.М., если бы мог услышать, полюбил бы тоже. В этом нет никаких сомнений.
Таким образом, главная часть задачи была решена, оставалось найти музыку.
И, совершенно неожиданно, она нашлась и в этом есть доля провидения.

Петя Старчик

Сегодня в журнале я увидела вот такой пост: http://tania-al.livejournal.com/504466.html?view=4960146#t4960146
Очень замечательный пост! Он еще и от того замечательный, что в моей навороченной судьбе Петя Старчик тоже оставил свой след. Может быть не пристало мне, почти с ним незнакомой, возвеличивать себя нашим знакомством, но, зайдя в блог, посвященный ему, я обнаружила там его абсолютно милейшую исповедь о любви к знающим его и неизвестных ему людях. Он, конечно, может быть и вспомнит меня, если я расскажу ему, чья я сестра, где и сколько раз я слышала его пение, как однажды мы даже возвращались вместе в метро после его концерта на старом Арбате у Н.Л. и у меня за пазухой сидел крошечный черный котенок. Слишком давно все это было. Но что это - время, если можно в любую его точку прибыть мгновенно, не заботясь ни о билете, ни о визе.
Оказаться в небольшой комнате, забитой до отказа народом, удивляться громкой и немного кустарной игре на рояле, видеть его воодушевленно-детское лицо и слышать, как со своей женой он исполняет "Балладу о прокуренном вагоне".
К сожалению, этот клип испорчен, играет до половины. Может быть у вас он поведет себя лучше. Слова Ольги Ивинской.

А это я нашла на страницах блога. Кто автор - не знаю, но написано чудесно и точно.
"Когда же это было? Кажется, в тот же год, когда отца реабилитировали. Его тогда вызвали в Военную коллегию Верховного Суда Союза ССР, а сразу после он разыскал в Москве Старчика. Ближе к зиме мы с отцом поехали к нему на Теплый стан уже вместе. Помню, горло у меня болело зверски.
— Петр Петрович, а что это? — показываю на бесформенный кусок застывшей глины на крышке пианино.
— А, это... Это с могилы Шаламова. — Старчик принес мне с кухни кружку горячего молока. — Ты пей, Витенька, согревай горло.
— А соседи не будут ругаться, что мы поем посреди ночи?
— А что? Мы же не громко...
На пианино горели две свечи, я сидел рядом на низенькой скамеечке с совершенно меня очаровавшими гуслями на коленях. Петрович похрустел костяшками пальцев и заиграл. Это был «Трамвай» на стихи Радковского (звук), который и до и после того получал разные премии на разных конкурсах в исполнении разных музыкантов. А вот сам Старчик никакой вовсе не бард. Он и играет, как медведь, что на пианино, что на гитаре. Но каким-то непонятным образом он завораживает слушателя, и люди сидят одеревеневшие, с мокрыми глазами, в чистом, незамутненном катарсисе. Какой он бард. Он эпоха.
Вот и я тогда, пятнадцать лет назад, сидел завороженный и слушал:

Что нынче нам невмоготу, мы не покажем вида.
Давай поедем, старый друг, до самых светлых вод,
До тихой рощи над рекой, той рощи, где обида,
Что нам знакома с давних пор, отшельницей живет..."

Анекдот про чукчу

Если кто не знает.
Возвращается чукча со съезда партии и рассказывает - такое узнал, такое узнал! Оказывается,  Карл Маркс и Фридрих Энгельс не муж и жена, а четыре совершенно разных человека!
Вот и я вчера такое узнала! Оказывается, "Адажио" Альбинони  не  песня для Краснознаменного хора Советской Армии, а несколько царственных звуков  одного из концертов Моцарта.
А было так:: еду я в машине и слушаю, как всегда, классическую  станцию Маяк, и вдруг совершенно явственно выдувается из горна тема Адажио. Ну, конечно, с некоторыми индивидуальными признаками, но чертовски похоже!  Я так заволновалась,  что даже забыла смотреть на дорогу, окруженную с обеих сторон  сугробами, похожими на гигантские сахарные головы. И ничего им не делается, хотя хлещет проливной дождь с громом и молнией. А головы только посмеиваются и очень кстати освещают темную, без единого фонаря дорогу.  Что же касается Томазо Альбинони -  могу со всей своей открытой душой заявить, что меня не волнует суета вокруг авторства! Даже если он спер этот мотивчик у Моцарта - кто же из композиторов может такой участи избежать! Нот-то всего семь, а композиторов эвон сколько!  Да и по времени не сходится. Моцарт же у меня вне подозрений.
 "Адажио"  я собираюсь  наслаждаться по-прежнему и никакие знания возвратившихся с парт.съезда не смогут этому помешать. Вот только бы не пели!
Впрочем, в наше время происходит столько открытий, что среди них самое полезное - затычки для ушей, если какие звуки излишне беспокоят.

YouTube - Civil plays Mozart - Horn Concerto No. 2 in E flat major, K. 417