Category: наука

Category was added automatically. Read all entries about "наука".

обещанная история

Прошу не думать обо мне плохо. Если я обещала – стало быть обещание свое сдержу, даже если мой здравый смысл испуганно пятится назад.
Дело происходило в том самом научном институте, где под видом младшего редактора я размещалась в небольшой, смежной с проходной, комнате начальницы редакции. Всего нас было пятеро и трое остальных обитателей редакции первое время  относились ко мне с большим недоверием, которое углубилось после моего отказа на их предложение  с Натальей не дружить.
Но вскоре отношения между нами наладились до такой степени, что и к Наталье они стали относиться более терпимо.
Воспользуюсь случаем и опишу эту троицу, которой, скорее всего, уже на свете нет. За первым столом у окна работала редактором Галина Абрамовна Вялова. Я больше никогда не встречала таких красивых, открытых и веселых женщин! Она выросла в поселке Болшево, где ее отец руководил большим заводом, а в доме была библиотека, содержание которой рассыпалось на золотые крупинки в ее живой, образной и остроумной речи. Многих награждала она меткими кличками, среди которых профессор Якобсон назывался Папулькой, Завхоз Губанов, не дурак поволочиться за дамами, - Дон Губаном, а вечно голодная неправдоподобно худая Нина из библиотеки – Сиротой.
Было ей тогда, подумать только, сорок два, был муж, ученый физик, детей, о которых мечтала, не получилось, и, докуривая сигарету, она прикуривала от нее следующую.
Рядом с Галей сидел главный редактор Игорь Семенович Гутерман. Тоже потом не выдержал и  перешел на фамилию матери. Игорь был поэтом, курил до несмываемой на пальцах желтизны, и на одной руке виднелась не до конца истребленная татуировка.
За третьим столом, самым большим у стены, работал наш художник Толик Путан. Это был очень красивый и спокойный человек, свою работу выполнял с удовольствием и в срок, любил немного выпить, но не курил, и передвигался при помощи костылей.
Все мы сдружились так, что летели на работу, чтобы увидеть друг друга.
В институте четыре раза в году издавался сборник научных статей. По этому поводу в кабинете директора собирался ученый совет, на котором главным секретатем выступала Наталья, а протокол всегда вела Галя.  Однажды Галя заболела и мне пришлось занять ее место на заседании. К тому времени у меня почти со всеми авторами установились теплые дружеские связи и я довольно спокойно отправилась на совет, стараясь не думать о протоколе – абсолютно недоступном, как бег на стометровку, деле.
Однако, сели, началось обсуждение статей. Я записываю все каким-то неведомым мне до этих пор деревянным слогом, от отвращения к которому пересыхает во рту, и вдруг неожиданно поднимается во весь свой внушительный рост главный хирург Смирнова, поводит носом и говорит:
 – Господа! Вам не кажется, что пахнет говном?
Наступает тишина. Заседание нервно принюхивается и, как один, смотрит на старичка Попова, бывшего директора института, без голоса которого обсуждение научных статей не обходится.
Попову за девяносто, он не видит, не слышит и, скорее всего, плохо нюхает, поэтому на внезапное внимание заседания реагирует милой младенческой улыбкой.
Оставшиеся статьи наскоро приговаривают к изданию и быстро расходятся, только я задерживаюсь, чтобы уложить незакоченный протокол в папку. Я отодвигаю свой стул и с ужасом обнаруживаю у его задней ноги отпечатанную подошвой моего ботинка  кучу.
Я выхожу на ватных ногах из зала заседания, обследую свои ботинки и не нахожу на них никаких следов. Я уже готова считать себя жертвой необъяснимого случая, но вдруг вспоминаю, что по дороге на Совет я в некотором помрачении забежала в сортир и, скорее всего, принесла на своей подошве в зал заседаний добычу, забытую кем-то из больных на полу.
Соглашаться с этой версией было мучительно, но придумать более утешительный вариант мне не удалось до сих пор.
Я болезненно упивалась в одиночку этим скабрезным случаем много лет, пока врожденное легкомыслие не взяло верх. Рассказала тогда только своей близкой подружке, Лидочке Шарапенко, которая работала переводчиком в патентном отделе. Она посмотрела на меня печальным взором чудесных серых глаз и я обещала ей никому и никогда этой истории не рассказывать. 

О том, о сем

Интересно про имена. Я трепетно отношусь к именам. Есть у меня подружка Алла, а у нее дочь Наташа. Обе невозможные рыжие красавицы. Но это не относится к делу. И вот, я каким-то внутренним знанием вижу, что Алла никакая не Алла, а абсолютная Наташа. И то же самое наоборот. Но такие случаи происходят редко. Обычно, рождаясь и получая в нагрузку к жизни имя, человек располагает достаточным количеством времени, чтобы успеть привыкнуть даже к самому невероятному вроде Изотопа. И, несмотря на неслыханную изобретательность в придумывании имен, похоже, что роль имени в судьбе человека сильно преувеличена. Бывают, конечно, случаи, когда уж совсем смешно получается. Я, к примеру, сама в одном НИИ видела жещину, главного бухгалтера, по имени Любовь и фамилии Гноевая. И ничего! Спокойная такая женщина без комплексов, ставит исправно печати и кушает в столовой обед из трех блюд.
Я бы и не стала писать о таких незначительных вещах, но меня просто вывела из себя услышанная недавно новость, что сегодня в США имя Эмма на первом месте среди присваиваемых девочкам имен. Может быть у меня что-то не так с мозгами, но я искренне удивляюсь этой странной эпидемии. Еще как-то можно согласиться с Эмилией, Элеонорой, Эльвирой, - но просто Эмма! Что можно сделать с ним, склонясь над новорожденной крошкой? Какую нежность можно извлечь из этих холодных звуков, уместных разве только в сочетании с прекрасной, но несколько тяжеловатой птицей страус. И, даже гласная "А" не спасает положения. Правдя, моя дочь младшая мне сейчас сказала, что Эмма уже сошла с дистанции и уступила первое место Изабел. Ну, что ж, по крайней мере имеются вариации.
А если говорить совсем серьезно,  то тема эта не сильно меня волнует, но не обо всем же я могу писать в этом журнале!:)

Немое кино

"ЛАТЕРНА МАГИКА"
Так назвалось представление в театре Эстрады, на которое я попала еще ребенком. То есть, мне еще не было 25.
На черно-белом экране муж - молодой ученый в белой полотняной шляпе, с рампеткой, прощается с прелестной женой в легком пеньюаре. Он, муж, вероятно, специалист по бабочкам или еще по чему нибудь, столь же прекрасному. Судя по угловатым прерывистым движениям участников водевиля, по глубоким и чувственным взорам над изломанным помадным рисунком губ, действие разворачивается на заре прошлого века. Наконец, муж уходит, и в ту же секунду из той же двери появляется любовник с букетом роз. Жена бросается к нему на грудь, но в это время возвращается муж, забывший дома какую-то ерунду. Жена моментально прячет любовника в шкаф, загораживая его своим телом, а муж, такой абсолютно нелюбопытный ученый субъект, подходит к жене поцеловать еще раз на прощание и удивляется, отчего жена его не обнимает. А жена не может обниматься, так как руки у нее заняты букетом, который она прячет от мужа. Муж начинает на нее напирать, жена наваливается на шкаф, шкаф едет и - в это мгновение зажигается второй экран, на котором Отелло душит Дездемону. Из въехавшего на новый экран шкафа выскакивает любовник и бросается на помощь к Дездемоне. Вслед за шкафом на экран перебираются и остальные члены водевиля, после чего первый экран гаснет. Через несколько секунд, после быстрого выяснения отношений, компания делится на две группы, в одной из которых мужчины буйно режутся в карты, а дамы, в другой, примеривают наряды, въехавшие в историю вместе со шкафом.

НАТАЛЬЯ ЕФИМОВНА И ЕЛИЗАВЕТА СОЛОМОНОВНА

Много лет назад, в тихом московском переулке, недалеко от Донского монастыря, находился Научно-Исследовательский институт Протезирования и Протезостроения. К зданию института примыкал большой тенистый парк, где прогуливались инвалиды. Передвигались они с помощью разнообразных приспособлений, позволяющих заменять им недостающие конечности. Высокая изгородь, окружавшая парк, защищала случайных прохожих от печального зрелища.
Большинство сотрудников института во время обеденного перерыва посещали столовую. Некоторые из них предпочитали обеду прогулку в Донской монастырь. Они садились на маленькую скамейку между могил, смотрели на небо, слушали пенье соловьев и радовались отсутствию боли и страданий, чего в институте протезирования было в избытке.
Наталья Ефимовна попала в институт по протекции. И это оказалось единственной причиной выбора именно этого, а не какого-нибудь другого места, более подходящего к ее экономическому образованию. Наталья Ефимовна была тогда молода и чрезвычайно активна. Поруководив некоторое время комсомольской организацией, она вступила в партию, неутомимая деятельность в которой плавно вынесла ее на должность заведующей редакционным отделом.
Впрочем, несмотря на множественные общественные интересы, она была грамотна и трудолюбива. В свободную минуту Наталья Ефимовна почитывала романы на французском, а некоторой изысканностью манер была обязана своей матери, бывшей балерине.
Время репрессий и страха, в котором провела малютка свое детство, не послужило пищей для размышлений, но напротив, перемешавшись с умом, честью и совестью, породило странную смесь жалкой неопределенности и железной настойчивости в достижении цели. Внешность Натальи Ефимовны удачно отразила в себе эти сочетания. Сложена она была, однако, исключительно хорошо. Тут Создатель потрудился наславу.
У Натальи Ефимовны был муж. Звали его Козлов. Полезное замужество навсегда избавило Наталью Ефимовну от неудобной девичьей фамилии. У супругов имелась дочь Юля – красивая девочка лет шести. Воспитывала Юлю мать Натальи Ефимовны, бывшая балерина.
Редакция находилась на четвертом этаже и занимала две угловые смежные комнаты с выходом на лестничную площадку. На этом же этаже размещалось больничное отделение, в котором трудились врачи и инженеры, пытаясь уменьшить страдания пациентов и дать им возможность самостоятельно передвигаться по жизни.
Младшие и старшие научные сотрудники относились к редакции с двойственным чувством. В присутствии Натальи Ефимовны редакция напоминала поле битвы, на котором всегда имелся победитель в ее лице и отряды побежденных в неравном бою авторов. Побеждала Наталья Ефимовна за счет исключительно трепетного, даже какого-то ревностного отношения к чистоте русского языка. Слегка отупевшие авторы покорно наблюдали за карающей рукой, превращающей их рукописи в черновики двоечников, мечтающих о тройке. В этих мучительных схватках они нередко забывали об истинном назначении своих статей. Унижения, которым подвергались несчастные авторы, ставили их в один ряд с инвалидами, покорно ожидавшими готовность своих протезов от невыходящих из запоя мастеров.
Издаваемый журнал требовал частых поездок в типографию, чего, к общему удовольствию, Наталья Ефимовна никому не доверяла. Затаив дыхание, сотрудники редакции следили за дверью, которая захлопывалась, наконец, за нагруженной папками начальницей.
В считанные минуты редакция преображалась неузнаваемо. На маленькой электрической плитке в темной комнате закипал чайник, дым шел коромыслом и на столе, сама собой, появлялась бутылка. Затравленные авторы с наслаждением прохаживались по временно опустевшей комнате пыток, радуясь свободе и скорому появлению своих бездарных статей в очередном выпуске журнала.
Было бы явным преувеличением заявить, что у Натальи Ефимовны в институте было много друзей, но, несколько, имелось, и они, как правило, не печатали своих статей в научном журнале.
Елизавета Соломоновна была ближайшей подругой Натальи Ефимовны. Их дружба носила трогательный и нежный характер. Елизавете Соломоновне не удалось так же удачно устроиться в жизни, как ее близкой подруге. Елизавета Соломоновна проживала свой пятый десяток в грустном одиночестве. Внешность она имела малопривлекательную, даже, можно сказать, слегка отталкивающую. Ее приземистую фигуру украшал довольно заметный дефект позвоночника, который она скрывала невиданных покроев нарядами. Елизавета Соломоновна была женщина образованная. Она работала в патентном отделе на первом этаже института и, как большой знаток русского языка и литературы, давала уроки поступающим в вузы для поддержки материальной стороны своей неустроенной жизни.
Раз или два в день поднималась она к своей подруге, занимавшей одну из двух смежных комнат редакции, и они подолгу о чем-то шептались, низко склонившись над столом. При этом Наталья Ефимовна сидела, а Елизавета Соломоновна полулежала на нем в неудобной, но сохранявшей достоинство, позе. Уходя, она всегда выносила подаренный Натальей Ефимовной мелкий хлам в виде открыток, календарей и прочей ерунды. У счастливой Натальи Ефимовны было сколько угодно такого добра. Ее муж, цензор Козлов, притаскивал все это со своей таинственной службы, давая возможность своей жене располагать к себе друзей и заводить полезные деловые связи.
В институте, тем временем, бурлила привычная сонная канитель, слегка оживленная слухами о скором изгнании евреев из рядов многолетних служителей протезной науке. Наталья Ефимовна, защищенная фамилией мужа, в слухи не верила, однако большая часть научно-исследовательского состава института была сильно обеспокоена грядущими переменами. Обеспокоена до такой степени, что не сразу заметила необычное поведение Елизаветы Соломоновны, вдруг резко прекратившей свои ежедневные визиты в редакцию.
Все больше стала она посвящать времени своей запущенной работе, а одевалась теперь в еще более затейливые наряды, скрывающие не только дефект спины, но и всю ее, вдруг располневшую фигуру. Постепенно вид Елизаветы Соломоновны перестал пугать сотрудников. Более того, они с интересом обнаружили на лице Елизаветы Соломоновны присутствие некоторой тайны, с незапамятных времен освящавшей лица будущих матерей. И уже готовы были они умилиться и порадоваться, как расползлась по институту дикая новость. Дитя цензора Козлова созревало в утробе лучшей подруги Натальи Ефимовны.
Какая мерзость! – скажет раздраженный читатель. И, увы, он будет бесконечно прав. Но в том-то все и дело, что на этом возгласе погас интерес к происшествию и занятые собой сотрудники разбрелись по углам.
Но что же Наталья Ефимовна? Может быть она, узнав о кошмарном вероломстве, перерезала себе вены, или решилась повеситься в темной комнате, где сотрудники редакции кипятили чайник? Разумеется, нет. Ни в коем случае не могло такое придти в голову окаменевшей от горя Наталье Ефимовне. И только на время, на очень короткое время позволила она себе окаменеть.

Как не велико было горе Натальи Ефимовны, все-таки не надо забывать, что в ее организме, кроме феноменального редакторского дара, дремало еще немало полезных качеств, заложенных во времена счастливого детства.
Не успев и глазом моргнуть, цензор Козлов оказался за решеткой. Как это было сделано, для всех осталось загадкой, известно только, что никакого труда ей это не стоило. Расправившись с изменником, Наталья Ефимовна продолжала с удвоенной энергией заниматься любимой работой и с нескрываемым злорадством наблюдать за весьма удрученной Елизаветой Соломоновной, не ожидавшей такого поворота событий.
Ах! Какие изысканные козни созревали в застоявшемся воображении Натальи Ефимовны, как сладострастно упивалась она ими в своем безутешном горе! Но мы, увы, не явимся свидетелями окончательной расправы над бывшей подругой и цензором Козловым, отбывающим заслуженное наказание.
В тот темный, дождливый вечер, как всегда, задержалась она на работе и, как всегда, торопилась домой со своими неподъемными сумками, поправляя сползавшие на нос запотевшие очки. И, может быть, впервые тогда задумалась Наталья Ефимовна над смыслом жизни, закрытым от нее до недавних пор фальшивым благополучием. Никто никогда не узнает, о чем думала она в тот вечер. Можно только догадываться, что предмет раздумий настолько поглотил ее, что не заметила она троллейбуса, внезапно выползшего из темноты. В последнюю секунду увидала, как-то нелепо шарахнулась, но это был уже не троллейбус, это была судьба.
Пронеслись и навсегда затихли последние звуки жизни – дикий скрежет тормозов, пронзительный крик, да топот любопытных ног.

Кто же плакал по Наталье Ефимовне?
Плакала ее дочь, бедная девочка Юля. Плакала мать, бывшая балерина. Вот, пожалуй, и все. А у Елизаветы Соломоновны родился вскоре ребенок и она, с досрочно выпущенным цензором Козловым, устроила счастливую семью.

И все же был человек не из родственников, тяжело переживший эту ужасную смерть.
Мне приснилась тогда беседка в запущенном парке, в ней сидит Наталья Ефимовна в повязке, поддерживающей челюсть. Она машет рукой, подзывая меня страдальческим взглядом неживых глаз.
Часто вспоминаю я о ней и повторяю про себя – бедная, бедная Наталья.

1991 – 1992 г.