Category: образование

Category was added automatically. Read all entries about "образование".

Из прошлого

Дорогая Танечка! Tanya Gorlin
С ДНЕМ РОЖДЕНИЯ!!!

Мы делили с тобой начало новой жизни, середину ее провели врозь, а совсем недавно встретились и удивились, как обточила наши окаменевшие души волна эмиграции, как легко опять соединила нас.
Я очень благодарна тебе за помощь в наши тяжелые дни, за терпение и юмор при виде полной моей несостоятельности. А однажды ты просто спасла меня и я никогда об этом не забывала, поэтому посвящаю тебе маленький рассказик

АППЕНДИЦИТ

Как уже известно, прибыли мы в Америку в снежную ночь 15 декабря 1987-го года. Бывшие мехматовцы, друзья моего мужа, встретили нас в аэропорту и повезли в город Линн, где для нас был снят дом. В те времена только начиналась вторая волна эмиграции, и, если не считать расходов на билеты, помощь и забота о нас превосходили самые смелые предположения. В доме было все, включая забитый продуктами холодильник и девственно белый пушистый ковер, на который прямо с улицы ввалилась наша обширная семья. Полуспящих детей отнесли на второй этаж и уложили в одну из двух спален на новые кровати с высокими матрасами и теплыми легкими одеялами. Лестница тоже была устлана белым ковром и на два месяца стала любимым местом для детских игр.
И все было, как в волшебной сказке – не хватало только золотого ключика к маленькой дверце, за которой томилась моя душа. Никому, впрочем, до этого не было дела и за презрительное ко мне равнодушие я даже была благодарна этим людям, давно ставшими для меня чужими.
Все мои силы уходили на детей и я до сих пор не знаю, откуда эти силы брались. Через две недели родители мужа переехали в другую квартиру, сам он нашел работу и ездил туда на раздолбанной машине, купленной за доллар, а я, отправив детей в школу, забиралась в небольшой закуток, из окошка которого был виден похоронный дом с башенкой и пруд в форме сердца, и выкуривала сигарету. Ради этих нескольких минут я притворялась живой и совершала действие, бессмысленностью более всего похожее на мою новую жизнь. Для меня тогда было настоящим подвигом дойти до почтового ящика и опустить письмо.
В такой вот постылый день мне звонят из школы и сообщают, что у моего сына, шестилетнего Миньки, сильно болит живот. Я начинаю метаться, наскоро напяливаю куртку, и тут снова звонок – живот прошел, не беспокойтесь. В изнеможении я сижу на белой ступеньке и лихорадочно соображаю, куда собиралась бежать, если не знаю не только адреса, но и где остановка автобуса. Нас всегда кто-то возил в это удивительное место на горе с видом на океан, где находилась школа. Стоило много нервов и сил устроить детей в эту дорогую частную школу на первые полгода бесплатно.
Я продолжала сидеть на лестнице, когда раздался второй звонок, на этот раз уже твердо призывавший меня немедленно прибыть в школу. Уже ни о чем не думая, я бросаюсь вон из дома и натыкаюсь на приятельницу, которая в эту секунду случайно ко мне зашла.
На своей машине она в пять минут домчала нас до школы, где уже стояла на горе небольшая толпа испуганных учительниц, а на руках у одной из них дико кричал и извивался от боли мой сын. Я схватила его и всю дорогу до госпиталя он кричал и вырывался из моих рук, а когда приехали и его сразу уложили на кровать и стали вокруг бегать и суетиться и вызывать хирурга, ему стало легче, и он лежал с абсолютно белым лицом. Приехал хирург, осмотрел моего обессиленного ребенка, сказал, что приступ прошел и мне решать, что делать дальше. Еще добавил, что это типичный приступ аппендицита, и если бы это был его сын, он бы немедленно его оперировал. Я сразу согласилась.
Тем более, что еще в Москве у него несколько раз бывало подобное, и в Морозовской больнице, куда мы его возили, ничего не находили. Вообще большое счастье, что не находили. Только однажды, когда он, двухлетний, уронил себе на ножку тяжеленькую кухонную табуретку и у него стал нарывать под ногтем большой пальчик, и случилось это в воскресенье вечером зимой, мы полночи пробегали с плачущим малышом на руках по больницам, никуда не брали, и только в Морозовской усадили в очередь с переломанными и ушибленными детишками. Вышла сестра и схватила нашего мальчика. Я рванулась за ним, меня не пустили. А через минуту раздался крик – он до сих пор у меня в ушах. Ему без наркоза сорвали ноготь. Потом вынесла его сестра и со словами – забирайте вашего крикуна – сунула нам в руки. Минька не плакал, только скорбно смотрел.
У меня было причин уехать тысячи, но хватило бы и этой одной.

Миньку забрали на операцию. Это все продолжалось так долго, что можно было сойти с ума, если бы он был на месте. Верная приятельница, а это была Таня, меня не оставляла и я до сих пор не понимаю, как у нее хватило терпения выдержать меня.
Приехал муж, приехал его приятель, который тоже очень тогда помог, хотя и получил от меня кличку Ноздрев, кто-то еще толкался – набился полный вестибюль ожидавших. Наконец, меня с Юриком позвали в послеоперационную, куда на каталке вывезли нашего мальчика. Мы вошли на ватных ногах, а Минька покрутил головой и встал на четвереньки. На животе у него был прилеплен узенький пластырь.
Потом Ноздрев, пока Юра оставался с Минькой, отвез меня домой – мы на следующий день съезжали из этой квартиры и надо было собрать вещи, и уже почти ночью отвез меня в госпиталь, где я провела с моим мальчиком два дня.
Помню, что из госпиталя он вышел с футбольным мячом, подбивая его ботинком, а в школе его поздравили с возвращением и подарили большого белого медведя.





первое сентября

Здесь у нас школы начинают работать в разные дни, и никто не тащит охапки цветов учителям. Обычный день. Многие узнают об этом происшествии только по заторам на дорогах. В моей же памяти этот день хранится как самый важный, светлый и радостный.
Наша Мишуля тоже идет в этом году в школу.

Image may contain: one or more people, plant, flower and outdoor


Image may contain: 1 person, standing and outdoor

ШКОЛЬНАЯ ЛЮБОВЬ

Написано давно. Повторяю для ottikubo и остальных друзей, случайно заглянувших в мой дневник.

Е.В., строгая и грузная дама, преподавала математику в московской 52-й школе. В те времена школа эта еще не была знаменита, но уже имела два специальных уклона – математеческий и музыкальный. Мы с сестрой способностей к точным наукам были лишены начисто и в школе учились, как к самой нам близкой. Правда, слух у нас был блестящий, но в семье не было принято обращать внимание на такие мелочи. Да и на более серьезные проблемы наши занятые родители внимания не обращали тоже. Самым страшным наказанием для нас было лишиться чтения, к которому мы пристрастились с пяти лет, и в школе мы ничем не отличались от остальных детей, разве что на коленях всегда лежала открытая домашняя книга. Возможно, сестра моя не в такой мере была выбита из общественной колеи и еще что-то соображала, но зато для меня внешний мир был наглухо закрыт.

Елена Владимировна была нашим классным руководителем в шестом классе и для меня, маленького замкнутого идиота, она в один миг стала божеством. Меня в ней занимало все – и величавая походка на тонких очень высоких каблуках, и огромная грудь, на которую она, в минуты недостаточного здоровья, укладывала свою нежную белую руку, и умные серые глаза под тонкой золоченной оправой очков, и стервозная победительная улыбка.
Я уже пропадала от страсти, когда она, поймав однажды меня с сестрой в школьном коридоре, узнала в нас крошечных близнецов, живших с ней когда-то в одном доме в Сокольниках. И пока Елена Владимировна, смеясь и радуясь находке, рассказывала, какие мы были хорошенькие и как гадили в пеленки, я умирала от ужаса и любви.
Она, я думаю, была к ученикам безразлична, но ее интерес к ним, кроме преподавания, лежал в области получения привычного тепла от простодушной влюбленности детей. Ей, несомненно, нравилось ими повелевать и одаривать мелкими (на всю жизнь память) поручениями. Однажды она попросила меня купить несколько веток мимозы и я до сих пор помню это неслыханное торжество избранности и долгое потом смакование перед сном сладких дум.
Какое-то еще время я томилась под тяжким бременем неразделенной любви, и укреплялся под этой тяжестью главный мой тайный порок – нелюбовь к себе.

Через год Е.В. к двум своим дочерям родила мальчика и из школы ушла. Случайная встреча на Первой строительной улице, когда я с двумя подружками увлеченно поедала растаявшее эскимо, выстрелила мне прямо в сердце и опять тянулись страдания застигнутой врасплох неприкаянной души.

Прошло много лет и, однажды, летом, я придумала замечательное развлечение. Я укладывала днем поспать свою годовалую дочку и ездила на велосипеде через Щукинский парк в Покровско-Стрешнево за родниковой водой. В один из жарких дней, проезжая мимо центральной клумбы, засаженной блеклой петуньей, я увидела на деревянной садовой скамейке Е.В. Я подъехала к скамье и попала в объятья обрадованной встречей учительницы математики. Я была удивлена ее памятью о том страшном для меня времени, но совсем по-разному оно в нас застряло. Она узнала именно меня, а не мою сестру, с которой нас никто не различал, она вспоминала милые детали того времени и утверждала, что всегда меня любила и помнила.
Мне все-таки доставило некоторое удовольствие разыграть перед Е.В. образ счастливой и уверенной в себе молодой мамаши, но быстро наскучило и, наскоро распрощавшись, я картинно оседлала свой модный складной велосипед и понеслась на шуршаших по траве шинах в светлый лес.
Но долго еще тянуло вслед руки бедное мое, скорбное детство.

СВЯЗЬ

Дорогой Максимушка! Я хочу рассказать тебе все, что помню о твоей семье. Все - не совсем точно. Когда ты родился, моя жизнь еще не была связана смыслом прожитых дней, и в моей памяти впечатления того времени еще окрашены в теплые тона долгого собственного детства.
Твоего папу, нашего дядю Давида, я помню с тех же пор, как и лица своих родителей. В моей, в нашей с сестрой, жизни он был постоянным счастьем, и мы не думали, откуда или почему  - он был просто нашим.
Но однажды, когда мы уже достаточно подросли, наш дядя Давид женился. И его жену, тетю Дусю, мы сразу же полюбили. А она – нас.
Твоя мама – Юдифь Максимовна Тубман. Из всех женщин, которыми мне приходилось восхищаться в детстве, она была самая красивая, самая веселая, самая умная. 
Помню, как Первого мая, в теплый солнечный день, мы все приехали к вам (тебя еще не было) и мы с Розкой катались с Вовкой, старшим сыном твоей мамы, на лодке по Чистым прудам.  В Вовку мы, разумеется, тоже были влюблены. И он очень старался достать из воды огромную бумажную розу для нас. Но когда подцепил, размокшая бумага уныло повисла на весле, что никак не омрачило наше  праздничное катание.  У Гайдна есть соната 38. Впервые я услышала ее в исполнении Роналда Браутигама. И тут произошел прямо-таки взрыв любви – так потрясла меня соната и то, что музыкант  так похож на Вовку. Это было через много лет после вовкиной смерти.
Прошел май, еще немного месяцев, и родился ты. Мы с Розкой, разумеется, были от тебя в восторге! Ты в самом деле был невозможно хорош! И все было абсолютно прекрасно!
Потом я увидела тебя уже шестилетним, как бежишь ты навстречу своему отцу – растерянному седому человеку. Это на вокзале. Ты откуда-то приехал. И мы тебя встречали. У тебя золотые локоны и вся мордочка в веснушках. А мамы твоей уже не было. Она умерла.
Помню это тяжелое время. Твой папа день и ночь в больнице, ты с бабушкой. Наш папа говорит нашей маме:
- Было бы хорошо, если бы девочки посидели с Дусей, дали Давиду немного передохнуть.
А мама была против. Да и девочки были тогда не в силах понимать.  На память о твоей маме у нас остались роскошные красные юбки, вельветовые в мелкий рубчик и широкую бантовку. Не знаю, где она их достала, но ни у кого таких не было. Эти юбки привез нам на Университет Вова Ф., и мы гуляли с ним на Ленинских горах и поедали очень вкусные красные ягоды с неизвестных кустов. Лет тогда нам было 14 – 15.
Дальше ты уже сам помнишь и вторую школу, и как я тебя обедами кормила. А я помню, с каким восторгом ты рассказывал, что в школе на стене висит рассказ Хармса про Ивана Сусанина.
Дальше началось смутное время с личной жизнью, детьми, дачами. Мы продолжали дружить, но виделись нечасто. Последнее, что я хорошо помню – наш телефонный разговор с дядей Давидом. Он говорил о твоих талантах, подлецах в приемной комиссии МГУ,  а в конце не выдержал и заплакал. Я тогда просто сошла с ума от жалости и злости.  Было так больно, будто мой папа заплакал при мне.
Не так уж и много я помню и знаю, но даже это немногое кажется мне теперь очень важным.  И мы вместе с тобой можем оглянуться в прошлое и увидеть наших еще совсем юных пап.  Ладыжин, 1924 год.

(no subject)

Как было обещано, ровно в одиннадцать пошел снег. Падает редко и неохотно динными белесыми червяками. Посмотрим, что будет утром. Но школы уже отменили. Чему очень радуется моя младшая.

Взятка

Воспоминания о том, как я давала первую, (кстати, и последнюю) взятку

Ничего, конечно, особенного, обычное дело, если для дела, но для меня этот мой первый опыт был настоящим геройским поступком и, наверное, Юдифь, отрезая голову Олоферну, так не переживала, как переживала я, отправляясь на это гнусное дело. Впрочем, я немного привираю, давала я уже взятку, когда родилась моя ненаглядная дочь и взятка эта, врученная няньке в размере одного рубля, сильно повысила мой с ребенком шанс на выживание. Но это была несерьезная взятка, а так, игра, тем более, что давала я ее в слегка помутненном от родов сознании.

Что же касается моей основной взятки, то тут надо все по порядку.
Когда моей Алиске исполнилось семь лет, она пошла в школу. Школ было две, совершенно одинаковых, и я выбрала ближайшую. Мне было очень жалко отдавать свою крошку в школу, но выбора не было. Учительница, тупая деревенская дура в кудряшках, Алиску невзлюбила и сердце мое просто разрывалось от тоски.
Тем временем у ребенка появилась очень симпатичная подружка Настенька, с бабушкой которой, несмотря на разность политических взглядов, мы слегка подружились и вместе обдумывали, как спасать детей.
Кончался 1984 год и я решила перевести Алиску в другую соседнюю школу, тем более, что Настеньку туда уже отдали. Я пошла в эту школу, в которой, к моему великому удивлению, многие совсем старые учителя меня узнали, потому что мы с сестрой там учились, нашла симпатичную учительницу и договорилась с ней о переводе моего ребенка. Вот только надо было выполнить одну формальную процедуру – подписать в специальном учреждении разрешение на перевод. Надо сказать, что к этому времени я была готова на все, но формальная процедура неожиданно оказалась более сложной, чем я думала. Представительница Роно, важная ухоженная дама, первые несколько секунд обходилась со мной дружелюбно, перепутав, как я потом поняла, меня с другими просителями, зараннее давшими взятку. Убедившись, что перед ней существо, не имеющее отношение к номальному человечеству, дама, с мгновенно озверевшим лицом, заявила, что ничего подписывать не будет и стала гнать меня взашей из кабинета.
И тут, впервые в жизни (нет, взятка еще впереди) я поняла, что не уйду без справки, чего бы мне это ни стоило. И я стояла и наблюдала, как дама ошпаренной кошкой выбегала из кабинета, возвращалась, хватала сумку, гасила свет и, наконец, не скрывая ненависти к моей небрежно одетой фигуре и жидовской морде, бросила мне в лицо подписанную бумажку.
Таким образом моя Алиска второе полугодие первого класса провела в достаточно приличной школе и продолжала бы там учиться, тем более, что будущее нашей семьи уже было соорентировано на Запад, как вдруг в лифте своего дома я встречаю соседку Лелю, которая предлагает мне перевести Алиску в английскую школу, уверяя, поймав мой затравленный взор, что директрисса – ее близкая подруга и что она обо всем договорится.
В ближайшее время Леля договаривается с директриссой и я еду переводить своего ребенка в английскую 29 школу на Кропоткинской. Для этого я на рынке покупаю два букета дорогущих роз, один из которых тащу нашей бывшей учительнице, полюбившей Алису, а с другим и еще с необыкновенно изданным томиком пркрасного поэта (мне, правда, было сказано – только французские духи) говорю спасибо дирекртриссе английской школы. Она мило улыбается мне и ставит розы в одну из множества хрустальных ваз, которые игриво поблескивают среди поднесенных от души разнообразных подарков.
С легким сердцем я покидаю ее, похожий на пещеру разбойников, кабинет и в конце лета, на родительском собрании, узнаю, что мой ребенок зачислен к худшей из двух учительниц младших классов.
И вот тогда я даю настоящую мою первую взятку в виде французских духов.

Учитель физики

Мой любимый в мире город - Одесса. И я даже кое-что написала об этом городе и его людях под названием -  http://buroba.livejournal.com/193921.html
А вчера, занимаясь безуспешными поисками следов моего дедушки, папиного папы, погибшего в 41-м в местечке Ладыжин, я нашла заметку о моем дяде в старой одесской газете.

"УРОКИ МАСТЕРА

 После окончания университетского филфака я устроился на работу в среднюю школу № 122. Как всякому новичку, мне дали трудные классы, среди которых самым сложным считался 10-б. И хотя мне быстро удалось найти общий язык с ребятами, я решил походить на уроки по другим предметам, чтобы увидеть, как эти десятиклассники проявляют себя у моих старших коллег. Среди самых авторитетных педагогов нашей школы был на редкость симпатичный, остроумный, обаятельный учитель физики Зелик Маркович Нейман. К нему первому я и напросился на урок. Поразило, с каким желанием класс явился в кабинет физики. После приветствия Зелик Маркович, устремив на класс добрый всепроникающий взгляд, сказал: — Задаю вопрос, цена ответа на который — пятерка в четверти. Сразу установилась напряженная тишина. Было ясно, что к такому приему ребята привыкли. Учитель продолжал: — Велосипедисты среди вас есть? — половина ребят ответила утвердительно. — Итак, кто изобрел воздушный насос? Тишина продлилась еще полминуты, и учитель, изобразив на лице недоумение, сказал: — Ясно. Среди нас только те, кто умеет крутить педали. А воздушный насос изобрел в XVII веке английский физик Роберт Бойль. В 1660 году он открыл закон изменения объема газов, в частности, воздуха, с изменением давления. Позднее он стал называться законом Бойля-Мариотта: независимо от Бойля этот закон сформулировал французский физик Эд Мариотт. Тема нашего урока — закон Бойля-Мариотта. Но прежде я немного расскажу вам о Бойле. Он был тринадцатым ребенком из четырнадцати детей Ричарда Бойля — первого герцога Коркского, жившего во времена королевы Елизаветы. Роберт получил блестящее образование. Круг его интересов был огромен. Кроме физики и химии, он интересовался философией и историей религии. Чтобы читать библейские тексты в подлинниках, Бойль даже изучил греческий и древнееврейский языки… Они слушали его, затаив дыхание. Объяснение закона Бойля-Мариотта органично вошло в ткань повествования об ученом, а потом трижды было закреплено. Урок пролетел незаметно и был закончен точно с прозвеневшим звонком. После окончания занятий я зашел к Зелику Марковичу, чтобы выразить свое восхищение его педагогическим мастерством. Выслушав меня, Нейман улыбнулся: — И у вас так получится. Есть несколько принципов, о которых нельзя забывать. Во-первых, нужно определить ту дистанцию, которая, с одной стороны, приближает вас к ученикам, с другой — не дает повода для панибратства. Во-вторых, по моему глубокому убеждению, залогом того, чтобы учителя уважали, являются уровень его знаний и чувство юмора. Последнее обеспечивает дисциплину: нарушители должны бояться, что вы можете высмеять их. И, наконец, третье: думайте о том, чтобы постоянно быть интересным для ребят, побольше им рассказывайте, побольше беседуйте с ними. По-моему, сейчас это им особенно необходимо… Конечно, я с радостью взял на вооружение то, что советовал Зелик Маркович. И счел необходимым вспомнить этого светлого человека сейчас, на пороге нового учебного года. Его уже давно нет с нами, но как хочется, чтобы таких педагогов у наших ребят было побольше и чтобы их уроки они запоминали на всю жизнь."

АТОРИЯ

Какое странное слово, будто потерялось от него начало.
Но когда мы с сестрой учились в пятом классе, для нас оно было вполне привычным, потому что так звали девочку, которая была тоже в пятом параллельном классе.

Я не очень хорошо помню себя в этом возрасте, разве что отдельными, возникающими из темноты неосознанности, сценками вроде таких, как в солнечный весенний день наш класс бежит по обочине Ленинского проспекта встречать Гагарина, но я отстаю и недавно оттаявшая бугристая земля под ногами мешает бежать и испытывать радость со всеми. Или я иду из школы домой медленно, делая частые остановки, чтобы не потерять сознание от жуткой боли, которую причиняет пропитанная кровью пачка ваты, терзающая нежную кожу задубленными краями. О посещении школьного сортира не может быть и речи – только дома, уронив на пороге портфель, можно избавиться, наконец, от страшных ежемесячных мук. Просто удивительно, в каком диком одиночестве приходилось решать кучу бестолковых и унизительных проблем.

Аторию мы с остальными девочками разглядывали с осторожным любопытством и легким неодобрением, так была она не похожа на всех остальных. Я ничего о ней не знала, хотя и жили в одном доме, но хорошо запомнила ее могучий рост, темноватую кожу, кудрявые волосы и черный школьный фартук, который топорщился на рано созревшей груди.
Прошло много лет. Теперь я жила в том же доме, в одиннадцатом подьезде, как раз напротив двадцать второго, из которого когда-то выбегала в школу.

Впервые в жизни у нас появилась своя квартира из трех больших комнат, в одной из которых жил мой папа, продолжая следовать неизменным привычкам навсегда одинокого после ухода мамы человека. Он вел свое хозяйство, готовил себе еду, старался быть самостоятельным во всем. Еще и нас угощал, и играл с детьми, и сидел с маленьким моим сыном, когда я работала, и кормил детей обедом, и каждый день, как и в прежние времена, папа переводил патенты с немецкого, а перепечатывать отдавал машинистке из соседнего подъезда.

Машинистка оказалась мамой Атории. А с папой Атории, Александром Сергеевичем, мой папа очень подружился. Они каждый вечер встречались и прогуливались вместе, и им было о чем поговорить. Алесандр Сергеевич был известным в Москве литературоведом и переводчиком, а родом он был из Ирана. Необыкновенно красивый умный и добрый человек. Я с ним подружилась тоже и он, разглядывая моих, еще маленьких детей, умел сказать восхитительно кратко то, что мне хотелось слышать.

От него я узнала, что Атория еще в десятом классе вышла замуж за африканского посла и уехала жить в Африку, что у нее уже несколько очаровательных детишек. Еще рассказывал, что в этой самой Африке огромные продуктовые магазины, работают днем и ночью, и если в магазине нет зимой свежей клубники, значит началась война.

Однажды, уже в конце моей жизни не только в этом доме, но и в России, я встретила Александра Сергеевича, который вел за руку высокую и крупную чернокожую девочку, вид которой говорил о психическом нездоровье.
Это была его старшая внучка с врожденными проблемами развития. Он забрал ее из Африки, где Атория ждала очередного ребенка, устроил в специальный интернат. Каждое утро отвозит, а потом забирает домой, кормит и заботится.

МАКС ПИШЕТ 9

У нас тут столько снега! И он все идет и идет, и не думает останавливаться. Я сейчас пишу за Маргошу, потому что она сильно устала, пекла лимонный пирог. А брат маргошин не прилетел из-за снега. Теперь сидит в НЙ, и все очень волнуются, но я думаю, что завтра он появится и мы будет праздновать его день рождения. Я люблю, когда к нам приходят гости! Кто-нибудь обязательно возьмет меня на руки и будет потихоньку от Маргоши кормить. Еще я  люблю, когда темно, идет густой снег и все дома! Алиска с Мишулей не уехали к себе, потому что машины не ездят, Белка высыпается после трех выходных - школы завтра не будет! А они как раз в школе обе работают! Вот только мне очень тяжело выходить на прогулку, я маленький и весь сразу проваливаюсь в снег. Кошкам хорошо, у них песок есть. А вчера такое случилось! Мех открыл деверь, чтобы меня в огород выпустить, а наш рыжий взял, да и выскочил через дверь на улицу. Мех стоит в халате, спать собирался, не знает что делать, а Маргоша как вскочит с дивана, как побежит прямо босиком во двор! И таким нежным голосом зовет кота вернуться. А кот-то ни разу не выходил из дома, не знает, что и как в темноте на улице. Но уговорила Маргоша его вернуться, поднялась по ступенькам на крыльцо с котом в руках, а потом у нее руки дрожали - так перенервничала. Даже страшно подумать, что бы было! Кот-то наш рыжий такой хороший! Мы уже никак без него не можем. А Циля гуляет где хочет, за нее не страшно, она уже 15 лет живет. Вот только по вечерам, когда загуливает, я завожу ее домой - бегаю вокруг нее и громко лаю, а потом подталкиваю ее носом под хвост, чтобы быстрее поворачивалась. Жалко ее, она совсем старенькая и  не соображает. Сейчас Маргоша одевает рыжую как у дорожных рабочих пуховую куртку и идет чистить мне дорожку в саду, чтобы я смог прогуляться перед сном. Она теперь говорит, что я прилично научился писать и смогу, пока не научился читать, чаще здесь появляться. Поэтому прощаюсь ненадолго. Ав!.

IMG_7636

IMG_7530

IMG_7538