Category: образование

Category was added automatically. Read all entries about "образование".

Из прошлого

Дорогая Танечка! Tanya Gorlin
С ДНЕМ РОЖДЕНИЯ!!!

Мы делили с тобой начало новой жизни, середину ее провели врозь, а совсем недавно встретились и удивились, как обточила наши окаменевшие души волна эмиграции, как легко опять соединила нас.
Я очень благодарна тебе за помощь в наши тяжелые дни, за терпение и юмор при виде полной моей несостоятельности. А однажды ты просто спасла меня и я никогда об этом не забывала, поэтому посвящаю тебе маленький рассказик

АППЕНДИЦИТ

Как уже известно, прибыли мы в Америку в снежную ночь 15 декабря 1987-го года. Бывшие мехматовцы, друзья моего мужа, встретили нас в аэропорту и повезли в город Линн, где для нас был снят дом. В те времена только начиналась вторая волна эмиграции, и, если не считать расходов на билеты, помощь и забота о нас превосходили самые смелые предположения. В доме было все, включая забитый продуктами холодильник и девственно белый пушистый ковер, на который прямо с улицы ввалилась наша обширная семья. Полуспящих детей отнесли на второй этаж и уложили в одну из двух спален на новые кровати с высокими матрасами и теплыми легкими одеялами. Лестница тоже была устлана белым ковром и на два месяца стала любимым местом для детских игр.
И все было, как в волшебной сказке – не хватало только золотого ключика к маленькой дверце, за которой томилась моя душа. Никому, впрочем, до этого не было дела и за презрительное ко мне равнодушие я даже была благодарна этим людям, давно ставшими для меня чужими.
Все мои силы уходили на детей и я до сих пор не знаю, откуда эти силы брались. Через две недели родители мужа переехали в другую квартиру, сам он нашел работу и ездил туда на раздолбанной машине, купленной за доллар, а я, отправив детей в школу, забиралась в небольшой закуток, из окошка которого был виден похоронный дом с башенкой и пруд в форме сердца, и выкуривала сигарету. Ради этих нескольких минут я притворялась живой и совершала действие, бессмысленностью более всего похожее на мою новую жизнь. Для меня тогда было настоящим подвигом дойти до почтового ящика и опустить письмо.
В такой вот постылый день мне звонят из школы и сообщают, что у моего сына, шестилетнего Миньки, сильно болит живот. Я начинаю метаться, наскоро напяливаю куртку, и тут снова звонок – живот прошел, не беспокойтесь. В изнеможении я сижу на белой ступеньке и лихорадочно соображаю, куда собиралась бежать, если не знаю не только адреса, но и где остановка автобуса. Нас всегда кто-то возил в это удивительное место на горе с видом на океан, где находилась школа. Стоило много нервов и сил устроить детей в эту дорогую частную школу на первые полгода бесплатно.
Я продолжала сидеть на лестнице, когда раздался второй звонок, на этот раз уже твердо призывавший меня немедленно прибыть в школу. Уже ни о чем не думая, я бросаюсь вон из дома и натыкаюсь на приятельницу, которая в эту секунду случайно ко мне зашла.
На своей машине она в пять минут домчала нас до школы, где уже стояла на горе небольшая толпа испуганных учительниц, а на руках у одной из них дико кричал и извивался от боли мой сын. Я схватила его и всю дорогу до госпиталя он кричал и вырывался из моих рук, а когда приехали и его сразу уложили на кровать и стали вокруг бегать и суетиться и вызывать хирурга, ему стало легче, и он лежал с абсолютно белым лицом. Приехал хирург, осмотрел моего обессиленного ребенка, сказал, что приступ прошел и мне решать, что делать дальше. Еще добавил, что это типичный приступ аппендицита, и если бы это был его сын, он бы немедленно его оперировал. Я сразу согласилась.
Тем более, что еще в Москве у него несколько раз бывало подобное, и в Морозовской больнице, куда мы его возили, ничего не находили. Вообще большое счастье, что не находили. Только однажды, когда он, двухлетний, уронил себе на ножку тяжеленькую кухонную табуретку и у него стал нарывать под ногтем большой пальчик, и случилось это в воскресенье вечером зимой, мы полночи пробегали с плачущим малышом на руках по больницам, никуда не брали, и только в Морозовской усадили в очередь с переломанными и ушибленными детишками. Вышла сестра и схватила нашего мальчика. Я рванулась за ним, меня не пустили. А через минуту раздался крик – он до сих пор у меня в ушах. Ему без наркоза сорвали ноготь. Потом вынесла его сестра и со словами – забирайте вашего крикуна – сунула нам в руки. Минька не плакал, только скорбно смотрел.
У меня было причин уехать тысячи, но хватило бы и этой одной.

Миньку забрали на операцию. Это все продолжалось так долго, что можно было сойти с ума, если бы он был на месте. Верная приятельница, а это была Таня, меня не оставляла и я до сих пор не понимаю, как у нее хватило терпения выдержать меня.
Приехал муж, приехал его приятель, который тоже очень тогда помог, хотя и получил от меня кличку Ноздрев, кто-то еще толкался – набился полный вестибюль ожидавших. Наконец, меня с Юриком позвали в послеоперационную, куда на каталке вывезли нашего мальчика. Мы вошли на ватных ногах, а Минька покрутил головой и встал на четвереньки. На животе у него был прилеплен узенький пластырь.
Потом Ноздрев, пока Юра оставался с Минькой, отвез меня домой – мы на следующий день съезжали из этой квартиры и надо было собрать вещи, и уже почти ночью отвез меня в госпиталь, где я провела с моим мальчиком два дня.
Помню, что из госпиталя он вышел с футбольным мячом, подбивая его ботинком, а в школе его поздравили с возвращением и подарили большого белого медведя.





ШКОЛЬНАЯ ЛЮБОВЬ

Написано давно. Повторяю для ottikubo и остальных друзей, случайно заглянувших в мой дневник.

Е.В., строгая и грузная дама, преподавала математику в московской 52-й школе. В те времена школа эта еще не была знаменита, но уже имела два специальных уклона – математеческий и музыкальный. Мы с сестрой способностей к точным наукам были лишены начисто и в школе учились, как к самой нам близкой. Правда, слух у нас был блестящий, но в семье не было принято обращать внимание на такие мелочи. Да и на более серьезные проблемы наши занятые родители внимания не обращали тоже. Самым страшным наказанием для нас было лишиться чтения, к которому мы пристрастились с пяти лет, и в школе мы ничем не отличались от остальных детей, разве что на коленях всегда лежала открытая домашняя книга. Возможно, сестра моя не в такой мере была выбита из общественной колеи и еще что-то соображала, но зато для меня внешний мир был наглухо закрыт.

Елена Владимировна была нашим классным руководителем в шестом классе и для меня, маленького замкнутого идиота, она в один миг стала божеством. Меня в ней занимало все – и величавая походка на тонких очень высоких каблуках, и огромная грудь, на которую она, в минуты недостаточного здоровья, укладывала свою нежную белую руку, и умные серые глаза под тонкой золоченной оправой очков, и стервозная победительная улыбка.
Я уже пропадала от страсти, когда она, поймав однажды меня с сестрой в школьном коридоре, узнала в нас крошечных близнецов, живших с ней когда-то в одном доме в Сокольниках. И пока Елена Владимировна, смеясь и радуясь находке, рассказывала, какие мы были хорошенькие и как гадили в пеленки, я умирала от ужаса и любви.
Она, я думаю, была к ученикам безразлична, но ее интерес к ним, кроме преподавания, лежал в области получения привычного тепла от простодушной влюбленности детей. Ей, несомненно, нравилось ими повелевать и одаривать мелкими (на всю жизнь память) поручениями. Однажды она попросила меня купить несколько веток мимозы и я до сих пор помню это неслыханное торжество избранности и долгое потом смакование перед сном сладких дум.
Какое-то еще время я томилась под тяжким бременем неразделенной любви, и укреплялся под этой тяжестью главный мой тайный порок – нелюбовь к себе.

Через год Е.В. к двум своим дочерям родила мальчика и из школы ушла. Случайная встреча на Первой строительной улице, когда я с двумя подружками увлеченно поедала растаявшее эскимо, выстрелила мне прямо в сердце и опять тянулись страдания застигнутой врасплох неприкаянной души.

Прошло много лет и, однажды, летом, я придумала замечательное развлечение. Я укладывала днем поспать свою годовалую дочку и ездила на велосипеде через Щукинский парк в Покровско-Стрешнево за родниковой водой. В один из жарких дней, проезжая мимо центральной клумбы, засаженной блеклой петуньей, я увидела на деревянной садовой скамейке Е.В. Я подъехала к скамье и попала в объятья обрадованной встречей учительницы математики. Я была удивлена ее памятью о том страшном для меня времени, но совсем по-разному оно в нас застряло. Она узнала именно меня, а не мою сестру, с которой нас никто не различал, она вспоминала милые детали того времени и утверждала, что всегда меня любила и помнила.
Мне все-таки доставило некоторое удовольствие разыграть перед Е.В. образ счастливой и уверенной в себе молодой мамаши, но быстро наскучило и, наскоро распрощавшись, я картинно оседлала свой модный складной велосипед и понеслась на шуршаших по траве шинах в светлый лес.
Но долго еще тянуло вслед руки бедное мое, скорбное детство.

Взятка ( по просьбе трудящихся востока)

Воспоминания о том, как я давала первую, (кстати, и последнюю) взятку

Ничего, конечно, особенного, обычное дело, если для дела, но для меня этот мой первый опыт был настоящим геройским поступком и, наверное, Юдифь, отрезая голову Олоферну, так не переживала, как переживала я, отправляясь на это гнусное дело. Впрочем, я немного привираю, давала я уже взятку, когда родилась моя ненаглядная дочь и взятка эта, врученная няньке в размере одного рубля, сильно повысила мой с ребенком шанс на выживание. Но это была несерьезная взятка, а так, игра, тем более, что давала я ее в слегка помутненном от родов сознании.
Collapse )

Учитель физики

Мой любимый в мире город - Одесса. И я даже кое-что написала об этом городе и его людях под названием -  http://buroba.livejournal.com/193921.html
А вчера, занимаясь безуспешными поисками следов моего дедушки, папиного папы, погибшего в 41-м в местечке Ладыжин, я нашла заметку о моем дяде в старой одесской газете.

"УРОКИ МАСТЕРА

 После окончания университетского филфака я устроился на работу в среднюю школу № 122. Как всякому новичку, мне дали трудные классы, среди которых самым сложным считался 10-б. И хотя мне быстро удалось найти общий язык с ребятами, я решил походить на уроки по другим предметам, чтобы увидеть, как эти десятиклассники проявляют себя у моих старших коллег. Среди самых авторитетных педагогов нашей школы был на редкость симпатичный, остроумный, обаятельный учитель физики Зелик Маркович Нейман. К нему первому я и напросился на урок. Поразило, с каким желанием класс явился в кабинет физики. После приветствия Зелик Маркович, устремив на класс добрый всепроникающий взгляд, сказал: — Задаю вопрос, цена ответа на который — пятерка в четверти. Сразу установилась напряженная тишина. Было ясно, что к такому приему ребята привыкли. Учитель продолжал: — Велосипедисты среди вас есть? — половина ребят ответила утвердительно. — Итак, кто изобрел воздушный насос? Тишина продлилась еще полминуты, и учитель, изобразив на лице недоумение, сказал: — Ясно. Среди нас только те, кто умеет крутить педали. А воздушный насос изобрел в XVII веке английский физик Роберт Бойль. В 1660 году он открыл закон изменения объема газов, в частности, воздуха, с изменением давления. Позднее он стал называться законом Бойля-Мариотта: независимо от Бойля этот закон сформулировал французский физик Эд Мариотт. Тема нашего урока — закон Бойля-Мариотта. Но прежде я немного расскажу вам о Бойле. Он был тринадцатым ребенком из четырнадцати детей Ричарда Бойля — первого герцога Коркского, жившего во времена королевы Елизаветы. Роберт получил блестящее образование. Круг его интересов был огромен. Кроме физики и химии, он интересовался философией и историей религии. Чтобы читать библейские тексты в подлинниках, Бойль даже изучил греческий и древнееврейский языки… Они слушали его, затаив дыхание. Объяснение закона Бойля-Мариотта органично вошло в ткань повествования об ученом, а потом трижды было закреплено. Урок пролетел незаметно и был закончен точно с прозвеневшим звонком. После окончания занятий я зашел к Зелику Марковичу, чтобы выразить свое восхищение его педагогическим мастерством. Выслушав меня, Нейман улыбнулся: — И у вас так получится. Есть несколько принципов, о которых нельзя забывать. Во-первых, нужно определить ту дистанцию, которая, с одной стороны, приближает вас к ученикам, с другой — не дает повода для панибратства. Во-вторых, по моему глубокому убеждению, залогом того, чтобы учителя уважали, являются уровень его знаний и чувство юмора. Последнее обеспечивает дисциплину: нарушители должны бояться, что вы можете высмеять их. И, наконец, третье: думайте о том, чтобы постоянно быть интересным для ребят, побольше им рассказывайте, побольше беседуйте с ними. По-моему, сейчас это им особенно необходимо… Конечно, я с радостью взял на вооружение то, что советовал Зелик Маркович. И счел необходимым вспомнить этого светлого человека сейчас, на пороге нового учебного года. Его уже давно нет с нами, но как хочется, чтобы таких педагогов у наших ребят было побольше и чтобы их уроки они запоминали на всю жизнь."

МАКС ПИШЕТ 9

У нас тут столько снега! И он все идет и идет, и не думает останавливаться. Я сейчас пишу за Маргошу, потому что она сильно устала, пекла лимонный пирог. А брат маргошин не прилетел из-за снега. Теперь сидит в НЙ, и все очень волнуются, но я думаю, что завтра он появится и мы будет праздновать его день рождения. Я люблю, когда к нам приходят гости! Кто-нибудь обязательно возьмет меня на руки и будет потихоньку от Маргоши кормить. Еще я  люблю, когда темно, идет густой снег и все дома! Алиска с Мишулей не уехали к себе, потому что машины не ездят, Белка высыпается после трех выходных - школы завтра не будет! А они как раз в школе обе работают! Вот только мне очень тяжело выходить на прогулку, я маленький и весь сразу проваливаюсь в снег. Кошкам хорошо, у них песок есть. А вчера такое случилось! Мех открыл деверь, чтобы меня в огород выпустить, а наш рыжий взял, да и выскочил через дверь на улицу. Мех стоит в халате, спать собирался, не знает что делать, а Маргоша как вскочит с дивана, как побежит прямо босиком во двор! И таким нежным голосом зовет кота вернуться. А кот-то ни разу не выходил из дома, не знает, что и как в темноте на улице. Но уговорила Маргоша его вернуться, поднялась по ступенькам на крыльцо с котом в руках, а потом у нее руки дрожали - так перенервничала. Даже страшно подумать, что бы было! Кот-то наш рыжий такой хороший! Мы уже никак без него не можем. А Циля гуляет где хочет, за нее не страшно, она уже 15 лет живет. Вот только по вечерам, когда загуливает, я завожу ее домой - бегаю вокруг нее и громко лаю, а потом подталкиваю ее носом под хвост, чтобы быстрее поворачивалась. Жалко ее, она совсем старенькая и  не соображает. Сейчас Маргоша одевает рыжую как у дорожных рабочих пуховую куртку и идет чистить мне дорожку в саду, чтобы я смог прогуляться перед сном. Она теперь говорит, что я прилично научился писать и смогу, пока не научился читать, чаще здесь появляться. Поэтому прощаюсь ненадолго. Ав!.

IMG_7636

IMG_7530

IMG_7538

Мои девочки

Крошка Мишуля улетела в Калифорнию на целых три недели! Хорошо, что на этот случай у нас имеются еще девочки!:)

Асенька в этом году идет в школу.
DSCF1485

И Белка идет в школу, вернее, едет заканчивать университет.
DSCF1496

Моя Одесса

Предисловие
Эта небольшая история была написана почти десять лет назад в форме легкого обзора прошлого. В ней нет досконального исследования семейных связей, а есть только Одесса, море, солнце и любовь.


Нам с Розочкой было по шестнадцать лет, когда мы впервые летели в самолете и впервые увидели море. Мы прилетели в Одессу и нас встречал дядя Зейлик и Марик. Они привезли нас на трамвае к себе домой, тетя Аня, жена Зейлика, накормила нас обедом и мы с Зейликом и Мариком поехали на море, в Аркадию. Мы шли по широкой дороге, усыпанной каштанами. Они сваливались на землю в своей толстой колючей шубке, шубка трещала по швам и новенький гладкий каштанчик бойко из нее выпрыгивал. На какое-то время мы так увлеклись каштанами, что забыли про море, а когда вспомнили, впереди все так же голубело небо, и мы стали волноваться - когда же море, когда же море, пока не догадались, что небо давно превратилось в море, над ним носятся крикливые чайки и вокруг настоящий, морской, с легким селедочным духом, неистребимый запах Аркадии.
Мы с Розкой были наивными долговязыми девочками и все, что мы увидели тогда в городе Одессе показалось нам волшебным. И море, и южное тепло, и наш дядя Зейлик, в которого мы влюбились сразу и навсегда. Было лето, у него, как и у его учеников, были каникулы, и мы просто не могли поверить, что этот человек, которого боготворила вся школа от первого до десятого, целиком наш!
Несколько первых дней на наши просьбы пойти с нами на море он серьезно объяснял, что плавки он уже сшил и осталось только пришить пуговицы, а потом уже и мы стали догадываться, что смеется он и над собой, и над нами, потому что давно уже он не загорает, нельзя ему, да и не нужно. Мы потом привыкли, а первое время очень удивлялись, как это можно не хотеть на море. Примерно так же удивлялись, как маленький, шестилетний Вовка, внук сестры дяди Зейлика, Доры, когда он впервые попал в Москву и, спускаясь в метро на эскалаторе, не мог поверить, как люди могут укорачивать это необыкновенное удовольствие, сбегая по эскалатору вниз.
Через несколько дней мы поехали в гости на Садовую.

САДОВАЯ
Для начала неплохо переместиться в девятнадцатый век и там, пробравшись по искусно расписанным моим папой лабиринтам истории, увидеть людей и время, положивших начало жизни всей нашей многолюдной семьи, часть которой оказалась в Одессе.
Эту часть представлял родной брат моего деда, Марк. У моего прадеда, деда моего папы Пинхоса Неймана, было много дочерей и сыновей. Почти все они уехали в двадцатых в Америку. Не уехали Марк (Мотл), Исаак (мой дед, раввин, оставшийся в местечке Ладыжин и убитый в первые дни войны) и дочь Слува, о которой я мало знаю. Марк в Одессе родил Давида, Зейлика и троих его сестер, к которым мы и отправились в гости.
Тетушки, все втроем, проживали в большой квартире на Садовой улице. И мы с дядей Зейликом и Мариком поехали на Садовую. Марику столько же лет сколько и нам, он сын дяди Зейлика.
К этому времени мы уже здорово с Розкой загорели, даже слегка сгорели, и поэтому не смогли влезть в приличные платья, сшитые маминой знакомой портнихой тетей Анютой, жившей в Сокольниках со стороны Оленьих прудов в доме с разноцветным чердачным окошком. Тетя Анюта была добрая, с бородой и усами, и она быстро и ловко сшила из отреза тонкой розоватой шерсти, подаренного нам на день рождения какой-то ненормальной родственницей, два одинаковых платья с рукавами в три четверти и юбками гофре.
Помню, что на мне тогда было простенькое немаркое с белыми цветочками и вырезом каре. И этот каре страшно меня раздражал. Как, впрочем, и все остальные изыски в одежде типа рукав три четверти, вырез под горлышко, воротник шалька и много еще чего. А Розку не раздражало, и она, в отличие от меня, уже умела прямо ходить, легко улыбаться и втягивать живот.
Дом, на втором этаже которого жили тетушки, одной своей стороной выходил на Садовую, тремя же другими образовывал неглубокий, но обширный колодец, в котором сушилось белье и сновало множество шумных детей. Кроме детей на вынесенных из дома стульях дышали воздухом жильцы дома. Я потом еще несколько раз бывала в Одессе, но именно тогда, на Садовой, мне показалось, что это и есть то место, где полагается жить. Было что-то волшебное и абсолютно знакомое в пахнущем зноем горячем асфальте, в отяжелевших от белья веревках, ветхом балконе, с которого тетушки уже увидели нас и махали руками.

ТЕТУШКИ
Самая старшая из них, Дора, рано вышла замуж и родила двух сыновей, Александра и Давида. Александр, Алик, запомнил своего отца, а Давид, Додик, нет, потому что он родился в тридцать седьмом, а отца забрали в тридцать восьмом и уже никогда не вернули обратно. Потом, уже после войны, к ним пришел человек и рассказал, что был в одном лагере с их отцом, Абрамом Тигаем. Еще он рассказал, что к концу войны некуда было девать пленных немцев и врагов народа расстреливали сотнями, чтобы освободить места в бараках. Но, точно неизвестно, был ли среди расстрелянных муж еще совсем молодой и самой красивой из сестер Доры, или он действительно умер от тифа еще до войны, как было написано в справке, полученной уже взрослым Аликом. Такие справки, после долгих и безуспешных походов в государственную канцелярию, получали тысячи семей, из которых в тридцать седьмом увели на расстрел мужей и отцов.
Втроем воспитали мальчиков. Адель, средняя, и Эня, младшая, замуж не вышли. Можно предположить, что у них просто не хватило времени на устройство жизни. Они учились, работали, занимались детьми и, наверное, даже не заметили, как из девочек превратились в старушек. Нам с Розкой тогда казалось, что они старушки, а на самом деле были они совсем не старыми, еще работали, кажется, учительницами, очень похожие друг на друга небольшого роста сестрички с маленькими сумочками в одной руке и на случай прохладной погоды на сгибе другой у каждой шерстяной жакет. Они называли эти жакеты вязанками.
Мы зашли в подьезд и по широкой старой лестнице поднялись на второй этаж в уже настежь открытую для нас дверь в огромную прохладную картиру, в которой заждавшиеся тетушки тут же бросились нас откармливать.
Мы никогда их не видели раньше, да и не много о них слышали, но, попав к ним в руки, моментально испытали еще незнакомое нам, потрескивающее теплым огоньком, чувство родства. Как будто нерешенная задача со множеством вопросов вдруг решилась сама собой. И все странности с привычным московским холодком обязательств и условий превратились в долгожданное, такое неприлично-простодушное торжество.
Ах, какие они были милые, чудесные эти тетушки! Их уже давно никого нет.

ЗЕЙЛИК
Едва дыша, заласканные и обкормленные, мы возвращаемся домой, на Пролетарский, бывший Французский, бульвар, где жена Зейлика, тетя Аня, уже ждет нас с обедом. Тетя Аня работала хирургом в железнодорожной поликлинике. И она после работы торопилась домой, чтобы накормить свалившихся на голову московских племянниц Зейлика. Мы тогда еще ничего не соображали и были уверены, что своим присутствием никак не стесняем обитателей хотя и самостоятельной, как говорят в Одессе, но крошечной квартиры. Тетя Аня с блеском управлялась хозяйством и воспитанием двух своих мужчин. В доме всегда было чисто и вкусно, а Марика  в младенчестве даже учили играть на скрипке.
Зейлик курил папиросы Сальве. Он устраивался со всеми удобствами в кресле перед телевизором, закапывал тренированной рукой в глаза капли (у него была глаукома), закуривал Сальве и на какое-то время выбывал из домашней жизни. Он рассказывал, что как-то на родительском собрании у него дико разболелась голова и отец его ученика, доктор из Филатовского института, обнаружил глаукому. У его сестер она тоже была.
Но в то лето, когда мы впервые гостили в Одессе, Зейлик проводил с нами почти все свободное время и мне казалось, что он был страшно рад поводу смыться из дома. Мы с Мариком приходили с моря и отправлялись все вместе гулять по Одессе. Заходили на Садовую, катались на трамваях, ели мороженое и он щелкал нас своей Лейкой. Впрочем, летняя свобода Зейлика была весьма относительной, летом он натаскивал по физике поступавших в институты детей, и в очередь к нему становились задолго до окончания школы.
Он, однажды, повел меня в свою школу. Было это в другой раз, через несколько лет, когда я одна приезжала. Для меня тогда уже не было открытием, что Зейлик вне дома совсем другой, веселый, остроумный, несерьезный мальчишка, но то, что я увидела в школе, меня поразило – его знали и любили все – от сопливых первоклассников до томных выпускников, любили его как надежного верного друга, с которым можно было съехать с перил и разделить самую страшную тайну. На последнем, четвертом этаже школы в кабинете физики, оборудованном Зейликом Марковичем с учетом потребностей всех возрастных групп, висел на стене портрет Януша Корчака.
Надо сказать, что сидение в свободные минуты перед телевизором не было единственным развлечением Зейлика. Он любил слушать оперы и понимал в них толк. Многие из арий он знал наизусть, а опера «Аида», чаще других певшая из довольно хорошего проигрывателя, захватила и нас с Розкой. Оказалось, что Зейлик в свое время учился в консерватории и мы просто обалдели, когда услышали однажды, как он поет. Вот так, совершенно неожиданно для нас, он вдруг самым настоящим оперным голосом запел «Средь шумного бала...», потом «Сурка». У него был необыкновенной красоты тенор. Может быть это мы с Розкой, красивые, жизнерадостные девочки, так на него подействовали, что он вдруг запел. Но это было только однажды. Больше он не пел. Наверное, он считал, что назад оглядываться незачем.
Помню, как в мой последний при его жизни приезд, мы сварили макароны. Макароны мы переложили в сковородку, чтобы немного их поджарить, и еще мы торопились поскорее их съесть, потому что обещали тете Ане, спешившей после работы домой кормить нас обедом, что позавтракаем сами. А было уже около трех, и она должна была вот-вот нагрянуть. Зейлик ухватил сковородку придуманным и сделанным им самим каким-то новейшей конструкции ухватом и не доехав до стола сковорода съехала с ухвата и макароны оказались на полу. Времени уже не было совсем и мы, обжигаясь и давясь от смеха, успели собрать макароны с пола и к моменту появления хозяйки они уже были разложены по тарелкам. Уже не помню, как мы вывернулись в тот раз, но макароны с пола оказались удивительно вкусными.
Иногда мы вместе выходили из дома. Зейлик ехал на трамвае в школу, потому что была уже осень, а я, переступая через белые от инея рельсы, отправлялась на море. В начале октября одесситы уже одевались в пальто и шляпы, но солнце еще не признавало осени и к полудню устанавливалась совсем летняя жара. Я уходила на дикий пляж, до которого было совсем недалеко. Надо было только пройти по совершенно дачной улочке (я живу теперь на очень похожей) и спуститься к морю по долгой отлогой горе. С утра было безлюдно, я устраивалась с книгой у чуть нагретого большого камня и не всегда замечала, как под палящим солнцем оживал пляж. Однажды, возвращаясь с моря, я увидела, как Зейлик с совершенно хулиганской сноровкой выпрыгнул из трамвая и не спеша, с  уже приличным выражением лица, пошел по направлению к дому. И как он обрадовался, увидев меня. И мы с ним пошли в соседний двор пить пиво.
Я подозреваю, что никто не знал, какой он. А он играл в другого себя, шутил до самой смерти, до страшного того вечера, когда на звон мусорной машины побежал вприпрыжку выбрасывать мусор и не добежал.
C какой нежной преданностью я любила его!
Да и разве стала бы я писать об Одессе, если бы не было в ней Зейлика!

МОРЕ
Каждое утро мы отправлялись на море. Но, перед тем, как отправиться на море, мы завтракали. На завтрак мы ели хлеб с брынзой и пили растворимый кофе, еще недоступный для простых смертных. Тогда уже я для себя решила, что когда-нибудь в своем собственном доме тоже заведу такие завтраки.
И только совсем недавно я вспомнила, как это было невыносимо вкусно, но где же взять теперь этот круглый белый хлеб с хрустящей корочкой, который продавался по утрам в дворовой булочной, надо было успеть, расхватывался мгновенно, и эту брынзу с Привоза? Я ходила с тетей Аней на Привоз покупать брынзу. Там был такой длинный павильон, в котором продавалась только брынза, и тетя Аня подходила к каждой торговке и пробовала брынзу на вкус. Мне быстро надоело смотреть, как тетя Аня пробует брынзу, я вышла из брынзового павильона и, пока ждала тетю Аню с брынзой, несколько хозяек прошли мимо меня с только что купленными живыми курами. Куры всеми частями тела высовывались из крупноячеистых авосек и орали так, будто их уже режут.
После завтрака тетя Аня собирала нам поесть на море и мы с Мариком на трамвае ездили в Отраду. Марик был таким крепким и спокойным мальчиком, но мне он нравился меньше, чем его папа. Марик больше был похож на маму – разумную и деловую женщину, но в шестнадцать в нем еще бурлила младенческая радость жизни. Он хорошо учился, занимался спортом и в то лето уже говорил на очень красивом немецком. Он уже несколько лет занимался им с моим папой письменным образом. И все время слушал песенки на немецком, одна из которых, где прокуренным женским голосом призывали какого-то бедолагу Джонни, мне особенно нравилась.
Правда, мое отношение к Марику резко изменилось после того, как он, думая что я сплю, нежно поцеловал меня в щечку. Но перестать чувствовать его братом я не могла. И это зачаточное чувство любви перешло со временем в доверительную близость, итогом которой стали сотни писем, исчезнувших при первом столкновении с реальной жизнью.
А пока, накупавшись до одури в Отраде, мы открываем бумажный пакет, в котором большие ломти того самого хлеба, сыр и помидоры. Мы хватаем помидоры и вгрызаемся в них по уши. Помидорный сок течет по загорелым нашим телам, нам вкусно и смешно, мелкий песок моментально налипает на нас и мы несемся опять в море и прыгаем там в волнах, и хохочем, и солнце уже почти в зените. Вдруг я замечаю, что Марик как-то странно на меня посматривает. Ну, разумеется, только со мной могут происходить такие ужасы – от захватывающих прыжков по волнам с меня сполз лифчик. Все вокруг мгновенно тускнеет, расстройство мое не поддается описанию. Ну почему именно со мной вечно проиходит какая-нибудь гадость! Я делаю вид, что все в порядке, но этот несчастный случай будет еще долго меня подгрызать.
Мы продолжаем купание и готовы сидеть в море до темноты, но к обязательному обеду должны быть дома. Приходится покидать Отраду и под удаляющийся крик динного и черного, как пугало, мужика – пшенка, кому пшенка, тащиться вверх по горе к трамвайной остановке. Я так ослабла от переживаний, что добрый Марик тянет меня за руку.

АЛИК
Мой последний приезд в Одессу. Меня встречают Алик и Вовка. Это мы все так его зовем – Алик, а на самом деле он Саша. Так зовет его жена Юля, а в школе он Александр Абрамович. Почему в школе? Да потому что кроме имени и фамилии он ничем не отличается от Зейлика! Он тоже преподает физику в школе, его тоже обожают дети, и все остальные люди, похожие на детей. И Алик понимал, кто был Зейлик. У них и разница в возрасте не такая большая, всего восемнадцать лет, но в начале жизни, особенно в жизни Алика, она была заметна.
Кроме удивительных талантов, доброты и неистощимого юмора, была в них та особенная легкость, какую могут себе позволить только очень искренние люди. Но стоило бы о ней говорить, если бы она не была результатом наполненной множеством суровых испытаний жизни?
Алик стал так похож на Зейлика, что в первые секунды я растерялась, но уже вскоре растерянность сменилась на благодарность за возвращение Зейлика в Алике. За тот же голос, интонации, эту несолидную походку, детское любопытство и взрослое мужество.
 Уже давно нет Зейлика, нет тетушек, Марик с женой и дочкой в Америке, а меня отпустили погреться в Одессу моя свекровь с моей мамой, оставшись с двухлетней крошкой в Москве. Можно было поехать в другое место, но меня никуда, кроме Одессы, не тянуло. Мне хотелось пройти мимо дома, где жил мой милый Зейлик, мне хотелось пройти по Французскому бульвару и вспоминать, как с огромных шелковиц падали и разбивались об асфальт длинные, похожие на пиявок, черные ягоды. Зейлик видел это тысячу раз, я – первый, но удивлялись до смешного похоже. Мне хотелось побродить по Одессе самой, чтобы никто не отвлекал мою память, обойти вокруг Оперного театра, куда водил нас с Розкой на балет «Спартак» Зейлик. В антракте мы выходили с ним в темный, прожаренный дневным пеклом, душный вечер, Зейлик выкуривал Сальве, а мы стояли, как охрана, по бокам, и потели от жары и от счастья в своих приличных бледнорозовых платьях с юбками гофре.

Теперь уже все в Америке. Старые дети выросли и нарожали новых, Алик с Юлей стараются, чем могут, им помогать. Алику сегодня 82. И я вдруг подумала, что он единственный в мире, кто сможет дополнить мой рассказ бесценными сведениями о жизни наших близких, в одном времени с которыми он жил.
Вот его ответ мне от 24 апреля 2010-го года.

« Маргоша, дорогая, привет. Отвечаю на вопросы по порядку их поступления (написания)
Дядя Давид, самый старший из всех детей родился в 1894 году и умер в феврале 1936 года. У него было больное сердце. Был он бухгалтером и жил с семьей в Умани. Жена его - Мася, заведующая детским садом, вывозила детей сада из города и погибла. У них были две дочки - Мура и Роза, которая погибла в эвакуации.
Теперь о Садовой. До войны там жили все т.е. бабушка, дедушка, моя мама, папа, естественно, я и, после рождения, Додик, Эня и Адель. Какой-то короткий период жил и Зейлик. Во какая плотность населения!
В1938 году папу арестовали. После войны в квартире, которую с боем удалось вернуть, остались Эня, Адель и мама с Додиком. Я был в армии и только приезжал в отпуск. А после ухода в запас, т.е с 1954 года, я тоже жил там. Позже я нашел Юлю и квартира чуть-чуть разгрузилась.
Адель (1903-1980) - учительница географии и биологии. Учительницей она была очень хорошей. Сторонница теории эволюции и почему-то горячая поклонница академика-жулика Лысенко. Она была классным руководителем и часто с учениками ходила на экскурсии и неизменно брала меня с собой.
Эня (1905-1983) - бухгалтер, хранительница семейных традиций, номеров телефонов и всех знаменательных дат. Обе они семей не имели.
Эня была честной и очень пунктуальной. В первый месяц войны она получила в банке большую сумму денег для выдачи заработной платы сотрудникам артели, в которой она работала бухгалтером. Но деньги давать было некому. В здание артели попала бомба, никого из сотрудников не было. Деньги она сдала обратно в банк и получила расписку. После войны, когда наши вернулись из эвакуации, Эню вызвали в соответствующее учреждение и потребовали отчет об этих деньгах. Хорошо, что в течение всей войны, при всех переездах она сумела сохранить расписку
Самым младшим из детей был Зейлик. После родителей это был самый близкий мне человек. Он очень хотел учиться. В то время для поступления в высшее учебное заведение нужно было иметь трудовой стаж, т.е. проработать рабочим на заводе определенное время и поступать уже как представитель пролетариата. Такого рабочего стажа Зейлик не имел и, тем более, дедушка его был раввин, а отец служащий. Для “компенсации” недостатков своего происхождения он год отработал чернорабочим на заводе и после этого получил право поступить в высшее учебное заведение. Поступил в Одесский Университет на физикоматематический факультет. Кроме учебы в университете он там и подрабатывал. Благодаря Зейлику я впервые попал в Университет. Повел он меня в “свою” комнату, где он занимался какими-то фотографическими проектами. Насколько я теперь могу вспомнить, это были фотографии плана Одессы. Жил он на Садовой вместе с нами. Я очень любил когда к нам приходили его друзья Сеня Абель и Исак Капилевич. В квартире становилось весело. Они устраивали состязания разного рода. Например, кто подпрыгнув оставит ногой выше след на стене, кто сможет со стола прыгнуть в сидячем положении на стул и т.п.
Зейлик очень любил утром спать и вставать на занятия для него было трудным делом. И вот он решил приспособить к этому часы-ходики. В определенном месте на стене под гирю он устанавливал что-то, что давало, я уж не помню какие, сигналы, но это «что-то» не срабатывало и опоздания на занятия продолжались, но совесть была чиста т.к. он пытался преодлеть этот недостаток.
Сразу после окончания Университета был призван в армию и участвовал в присоединении Бессарабии. После этого из Армии его демобилизовали и он стал работать в Военно-воздушной специальной школе преподавателем физики. До войны Зейлик женился, у него родился сын – Додик. Война развела их. В 1943 году был призван в действующую армию и прошел путь от командира орудия до командира батареи. Войну окончил под Берлином. Затем много лет был учителем физики.. Учителем он был от Бога. Умный, чуткий, с чувством юмора, он привлекал детей. Имел отличные руки и его кабинет физики был одним из лучших в Украине.
Кроме всего прочего Зейлик обладал отличным слухом и хорошим голосом. Одно время он даже занимался в консерватории. Прилично играл на мандолине. Часто в семейном кругу (я думаю, что не только в семейном) пел. Особенно мне запомнилась в его исполнении “Песнь индийского гостя” из оперы “Садко”.
Пиши мне, если будут еще вопросы. Я с удовольствием на них отвечу.
Твой Алик.»
На этом и я поставлю точку.

Взятка

И стала я вспоминать, что такого интересного было у меня в 1985 году. Думала, думала и вспомнила, как давала взятку. Ничего, конечно, особенного, обычное дело, если для дела, но для меня этот мой первый опыт был настоящим геройским поступком и, наверное, Юдифь, отрезая голову Олоферну, так не переживала, как переживала я, отправляясь на это гнусное дело. Впрочем, я немного привираю, давала я уже взятку, когда родилась моя ненаглядная дочь и взятка эта, врученная няньке в размере одного рубля, сильно повысила мой с ребенком шанс на выживание. Но это была несерьезная взятка, а так, игра, тем более, что давала я ее в слегка помутненном от родов сознании.Collapse )

Школьная любовь

Е.В., строгая и грузная дама, преподавала математику в московской 52-й школе. В те времена школа эта еще не была знаменита, но уже имела два специальных уклона – математеческий и музыкальный. Мы с сестрой способностей к точным наукам были лишены начисто и в школе учились, как к самой нам близкой. Правда, слух у нас был блестящий, но в семье не было принято обращать внимание на такие мелочи. Да и на более серьезные проблемы наши занятые родители внимания не обращали тоже. Самым страшным наказанием для нас было лишиться чтения, к которому мы пристрастились с пяти лет, и в школе мы ничем не отличались от остальных детей, разве что на коленях всегда лежала открытая домашняя книга. Возможно, сестра моя не в такой мере была выбита из общественной жизни и еще что-то соображала, но зато для меня внешний мир был наглухо закрыт.
Елена Владимировна была нашим классным руководителем в шестом классе и для меня, маленького замкнутого идиота, она в один миг стала божеством. Меня в ней занимало все – и величавая походка на тонких очень высоких каблуках, и огромная грудь, на которую она, в минуты недостаточного здоровья, укладывала свою нежную белую руку, и умные серые глаза под тонкой золоченной оправой очков, и стервозная победительная улыбка.
Я уже пропадала от страсти, когда она, поймав однажды меня с сестрой в школьном коридоре, узнала в нас крошечных близнецов, живших с ней когда-то в одном доме в Сокольниках. И пока Елена Владимировна, смеясь и радуясь находке, рассказывала, какие мы были хорошенькие и как гадили в пеленки, я умирала от ужаса и любви.
Она, я думаю, была к ученикам безразлична, но ее интерес к ним, кроме преподавания, лежал в области получения привычного тепла от простодушной влюбленности детей. Ей, несомненно, нравилось ими повелевать и одаривать мелкими (на всю жизнь память) поручениями. Однажды она попросила меня купить несколько веток мимозы и я до сих пор помню это неслыханное торжество избранности и долгое потом смакование перед сном сладких дум.
Какое-то еще время я томилась под тяжким бременем неразделенной любви, и укреплялся под этой тяжестью главный мой тайный порок – нелюбовь к себе.

Через год Е.В. к двум своим дочерям родила мальчика и из школы ушла. Случайная встреча на Первой строительной улице, когда я с двумя подружками увлеченно поедала растаявшее эскимо, выстрелила мне прямо в сердце и опять тянулись страдания застигнутой врасплох неприкаянной души.

Прошло много лет и, однажды, летом, я придумала замечательное развлечение. Я укладывала днем поспать свою годовалую дочку и ездила на велосипеде через Щукинский парк в Покровско-Стрешнево за родниковой водой. В один из жарких дней, проезжая мимо центральной клумбы, засаженной блеклой петуньей, я увидела на деревянной садовой скамейке Е.В. Я подъехала к скамье и попала в объятья обрадованной встречей учительницы математики. Я была удивлена ее памятью о том страшном для меня времени, но совсем по-разному оно в нас застряло. Она узнала именно меня, а не мою сестру, с которой нас никто не различал, она вспоминала милые детали того времени и утверждала, что всегда меня любила и помнила.
Мне все-таки доставило некоторое удовольствие разыграть перед Е.В. образ счастливой и уверенной в себе молодой мамаши, но быстро наскучило и, наскоро распрощавшись, я картинно оседлала свой модный складной велосипед и понеслась на шуршаших по траве шинах в светлый лес.
Но долго еще тянуло вслед руки бедное мое, скорбное детство.