?

Log in

No account? Create an account

КУРЬЁН БУЛИНЫЙ

публичный дневник Маргоши

Entries by category: образование

МАКС ПИШЕТ 9
buroba
У нас тут столько снега! И он все идет и идет, и не думает останавливаться. Я сейчас пишу за Маргошу, потому что она сильно устала, пекла лимонный пирог. А брат маргошин не прилетел из-за снега. Теперь сидит в НЙ, и все очень волнуются, но я думаю, что завтра он появится и мы будет праздновать его день рождения. Я люблю, когда к нам приходят гости! Кто-нибудь обязательно возьмет меня на руки и будет потихоньку от Маргоши кормить. Еще я  люблю, когда темно, идет густой снег и все дома! Алиска с Мишулей не уехали к себе, потому что машины не ездят, Белка высыпается после трех выходных - школы завтра не будет! А они как раз в школе обе работают! Вот только мне очень тяжело выходить на прогулку, я маленький и весь сразу проваливаюсь в снег. Кошкам хорошо, у них песок есть. А вчера такое случилось! Мех открыл деверь, чтобы меня в огород выпустить, а наш рыжий взял, да и выскочил через дверь на улицу. Мех стоит в халате, спать собирался, не знает что делать, а Маргоша как вскочит с дивана, как побежит прямо босиком во двор! И таким нежным голосом зовет кота вернуться. А кот-то ни разу не выходил из дома, не знает, что и как в темноте на улице. Но уговорила Маргоша его вернуться, поднялась по ступенькам на крыльцо с котом в руках, а потом у нее руки дрожали - так перенервничала. Даже страшно подумать, что бы было! Кот-то наш рыжий такой хороший! Мы уже никак без него не можем. А Циля гуляет где хочет, за нее не страшно, она уже 15 лет живет. Вот только по вечерам, когда загуливает, я завожу ее домой - бегаю вокруг нее и громко лаю, а потом подталкиваю ее носом под хвост, чтобы быстрее поворачивалась. Жалко ее, она совсем старенькая и  не соображает. Сейчас Маргоша одевает рыжую как у дорожных рабочих пуховую куртку и идет чистить мне дорожку в саду, чтобы я смог прогуляться перед сном. Она теперь говорит, что я прилично научился писать и смогу, пока не научился читать, чаще здесь появляться. Поэтому прощаюсь ненадолго. Ав!.

IMG_7636

IMG_7530

IMG_7538

Моя Одесса
buroba
Предисловие
Эта небольшая история была написана почти десять лет назад в форме легкого обзора прошлого. В ней нет досконального исследования семейных связей, а есть только Одесса, море, солнце и любовь.


Нам с Розочкой было по шестнадцать лет, когда мы впервые летели в самолете и впервые увидели море. Мы прилетели в Одессу и нас встречал дядя Зейлик и Марик. Они привезли нас на трамвае к себе домой, тетя Аня, жена Зейлика, накормила нас обедом и мы с Зейликом и Мариком поехали на море, в Аркадию. Мы шли по широкой дороге, усыпанной каштанами. Они сваливались на землю в своей толстой колючей шубке, шубка трещала по швам и новенький гладкий каштанчик бойко из нее выпрыгивал. На какое-то время мы так увлеклись каштанами, что забыли про море, а когда вспомнили, впереди все так же голубело небо, и мы стали волноваться - когда же море, когда же море, пока не догадались, что небо давно превратилось в море, над ним носятся крикливые чайки и вокруг настоящий, морской, с легким селедочным духом, неистребимый запах Аркадии.
Мы с Розкой были наивными долговязыми девочками и все, что мы увидели тогда в городе Одессе показалось нам волшебным. И море, и южное тепло, и наш дядя Зейлик, в которого мы влюбились сразу и навсегда. Было лето, у него, как и у его учеников, были каникулы, и мы просто не могли поверить, что этот человек, которого боготворила вся школа от первого до десятого, целиком наш!
Несколько первых дней на наши просьбы пойти с нами на море он серьезно объяснял, что плавки он уже сшил и осталось только пришить пуговицы, а потом уже и мы стали догадываться, что смеется он и над собой, и над нами, потому что давно уже он не загорает, нельзя ему, да и не нужно. Мы потом привыкли, а первое время очень удивлялись, как это можно не хотеть на море. Примерно так же удивлялись, как маленький, шестилетний Вовка, внук сестры дяди Зейлика, Доры, когда он впервые попал в Москву и, спускаясь в метро на эскалаторе, не мог поверить, как люди могут укорачивать это необыкновенное удовольствие, сбегая по эскалатору вниз.
Через несколько дней мы поехали в гости на Садовую.

САДОВАЯ
Для начала неплохо переместиться в девятнадцатый век и там, пробравшись по искусно расписанным моим папой лабиринтам истории, увидеть людей и время, положивших начало жизни всей нашей многолюдной семьи, часть которой оказалась в Одессе.
Эту часть представлял родной брат моего деда, Марк. У моего прадеда, деда моего папы Пинхоса Неймана, было много дочерей и сыновей. Почти все они уехали в двадцатых в Америку. Не уехали Марк (Мотл), Исаак (мой дед, раввин, оставшийся в местечке Ладыжин и убитый в первые дни войны) и дочь Слува, о которой я мало знаю. Марк в Одессе родил Давида, Зейлика и троих его сестер, к которым мы и отправились в гости.
Тетушки, все втроем, проживали в большой квартире на Садовой улице. И мы с дядей Зейликом и Мариком поехали на Садовую. Марику столько же лет сколько и нам, он сын дяди Зейлика.
К этому времени мы уже здорово с Розкой загорели, даже слегка сгорели, и поэтому не смогли влезть в приличные платья, сшитые маминой знакомой портнихой тетей Анютой, жившей в Сокольниках со стороны Оленьих прудов в доме с разноцветным чердачным окошком. Тетя Анюта была добрая, с бородой и усами, и она быстро и ловко сшила из отреза тонкой розоватой шерсти, подаренного нам на день рождения какой-то ненормальной родственницей, два одинаковых платья с рукавами в три четверти и юбками гофре.
Помню, что на мне тогда было простенькое немаркое с белыми цветочками и вырезом каре. И этот каре страшно меня раздражал. Как, впрочем, и все остальные изыски в одежде типа рукав три четверти, вырез под горлышко, воротник шалька и много еще чего. А Розку не раздражало, и она, в отличие от меня, уже умела прямо ходить, легко улыбаться и втягивать живот.
Дом, на втором этаже которого жили тетушки, одной своей стороной выходил на Садовую, тремя же другими образовывал неглубокий, но обширный колодец, в котором сушилось белье и сновало множество шумных детей. Кроме детей на вынесенных из дома стульях дышали воздухом жильцы дома. Я потом еще несколько раз бывала в Одессе, но именно тогда, на Садовой, мне показалось, что это и есть то место, где полагается жить. Было что-то волшебное и абсолютно знакомое в пахнущем зноем горячем асфальте, в отяжелевших от белья веревках, ветхом балконе, с которого тетушки уже увидели нас и махали руками.

ТЕТУШКИ
Самая старшая из них, Дора, рано вышла замуж и родила двух сыновей, Александра и Давида. Александр, Алик, запомнил своего отца, а Давид, Додик, нет, потому что он родился в тридцать седьмом, а отца забрали в тридцать восьмом и уже никогда не вернули обратно. Потом, уже после войны, к ним пришел человек и рассказал, что был в одном лагере с их отцом, Абрамом Тигаем. Еще он рассказал, что к концу войны некуда было девать пленных немцев и врагов народа расстреливали сотнями, чтобы освободить места в бараках. Но, точно неизвестно, был ли среди расстрелянных муж еще совсем молодой и самой красивой из сестер Доры, или он действительно умер от тифа еще до войны, как было написано в справке, полученной уже взрослым Аликом. Такие справки, после долгих и безуспешных походов в государственную канцелярию, получали тысячи семей, из которых в тридцать седьмом увели на расстрел мужей и отцов.
Втроем воспитали мальчиков. Адель, средняя, и Эня, младшая, замуж не вышли. Можно предположить, что у них просто не хватило времени на устройство жизни. Они учились, работали, занимались детьми и, наверное, даже не заметили, как из девочек превратились в старушек. Нам с Розкой тогда казалось, что они старушки, а на самом деле были они совсем не старыми, еще работали, кажется, учительницами, очень похожие друг на друга небольшого роста сестрички с маленькими сумочками в одной руке и на случай прохладной погоды на сгибе другой у каждой шерстяной жакет. Они называли эти жакеты вязанками.
Мы зашли в подьезд и по широкой старой лестнице поднялись на второй этаж в уже настежь открытую для нас дверь в огромную прохладную картиру, в которой заждавшиеся тетушки тут же бросились нас откармливать.
Мы никогда их не видели раньше, да и не много о них слышали, но, попав к ним в руки, моментально испытали еще незнакомое нам, потрескивающее теплым огоньком, чувство родства. Как будто нерешенная задача со множеством вопросов вдруг решилась сама собой. И все странности с привычным московским холодком обязательств и условий превратились в долгожданное, такое неприлично-простодушное торжество.
Ах, какие они были милые, чудесные эти тетушки! Их уже давно никого нет.

ЗЕЙЛИК
Едва дыша, заласканные и обкормленные, мы возвращаемся домой, на Пролетарский, бывший Французский, бульвар, где жена Зейлика, тетя Аня, уже ждет нас с обедом. Тетя Аня работала хирургом в железнодорожной поликлинике. И она после работы торопилась домой, чтобы накормить свалившихся на голову московских племянниц Зейлика. Мы тогда еще ничего не соображали и были уверены, что своим присутствием никак не стесняем обитателей хотя и самостоятельной, как говорят в Одессе, но крошечной квартиры. Тетя Аня с блеском управлялась хозяйством и воспитанием двух своих мужчин. В доме всегда было чисто и вкусно, а Марика  в младенчестве даже учили играть на скрипке.
Зейлик курил папиросы Сальве. Он устраивался со всеми удобствами в кресле перед телевизором, закапывал тренированной рукой в глаза капли (у него была глаукома), закуривал Сальве и на какое-то время выбывал из домашней жизни. Он рассказывал, что как-то на родительском собрании у него дико разболелась голова и отец его ученика, доктор из Филатовского института, обнаружил глаукому. У его сестер она тоже была.
Но в то лето, когда мы впервые гостили в Одессе, Зейлик проводил с нами почти все свободное время и мне казалось, что он был страшно рад поводу смыться из дома. Мы с Мариком приходили с моря и отправлялись все вместе гулять по Одессе. Заходили на Садовую, катались на трамваях, ели мороженое и он щелкал нас своей Лейкой. Впрочем, летняя свобода Зейлика была весьма относительной, летом он натаскивал по физике поступавших в институты детей, и в очередь к нему становились задолго до окончания школы.
Он, однажды, повел меня в свою школу. Было это в другой раз, через несколько лет, когда я одна приезжала. Для меня тогда уже не было открытием, что Зейлик вне дома совсем другой, веселый, остроумный, несерьезный мальчишка, но то, что я увидела в школе, меня поразило – его знали и любили все – от сопливых первоклассников до томных выпускников, любили его как надежного верного друга, с которым можно было съехать с перил и разделить самую страшную тайну. На последнем, четвертом этаже школы в кабинете физики, оборудованном Зейликом Марковичем с учетом потребностей всех возрастных групп, висел на стене портрет Януша Корчака.
Надо сказать, что сидение в свободные минуты перед телевизором не было единственным развлечением Зейлика. Он любил слушать оперы и понимал в них толк. Многие из арий он знал наизусть, а опера «Аида», чаще других певшая из довольно хорошего проигрывателя, захватила и нас с Розкой. Оказалось, что Зейлик в свое время учился в консерватории и мы просто обалдели, когда услышали однажды, как он поет. Вот так, совершенно неожиданно для нас, он вдруг самым настоящим оперным голосом запел «Средь шумного бала...», потом «Сурка». У него был необыкновенной красоты тенор. Может быть это мы с Розкой, красивые, жизнерадостные девочки, так на него подействовали, что он вдруг запел. Но это было только однажды. Больше он не пел. Наверное, он считал, что назад оглядываться незачем.
Помню, как в мой последний при его жизни приезд, мы сварили макароны. Макароны мы переложили в сковородку, чтобы немного их поджарить, и еще мы торопились поскорее их съесть, потому что обещали тете Ане, спешившей после работы домой кормить нас обедом, что позавтракаем сами. А было уже около трех, и она должна была вот-вот нагрянуть. Зейлик ухватил сковородку придуманным и сделанным им самим каким-то новейшей конструкции ухватом и не доехав до стола сковорода съехала с ухвата и макароны оказались на полу. Времени уже не было совсем и мы, обжигаясь и давясь от смеха, успели собрать макароны с пола и к моменту появления хозяйки они уже были разложены по тарелкам. Уже не помню, как мы вывернулись в тот раз, но макароны с пола оказались удивительно вкусными.
Иногда мы вместе выходили из дома. Зейлик ехал на трамвае в школу, потому что была уже осень, а я, переступая через белые от инея рельсы, отправлялась на море. В начале октября одесситы уже одевались в пальто и шляпы, но солнце еще не признавало осени и к полудню устанавливалась совсем летняя жара. Я уходила на дикий пляж, до которого было совсем недалеко. Надо было только пройти по совершенно дачной улочке (я живу теперь на очень похожей) и спуститься к морю по долгой отлогой горе. С утра было безлюдно, я устраивалась с книгой у чуть нагретого большого камня и не всегда замечала, как под палящим солнцем оживал пляж. Однажды, возвращаясь с моря, я увидела, как Зейлик с совершенно хулиганской сноровкой выпрыгнул из трамвая и не спеша, с  уже приличным выражением лица, пошел по направлению к дому. И как он обрадовался, увидев меня. И мы с ним пошли в соседний двор пить пиво.
Я подозреваю, что никто не знал, какой он. А он играл в другого себя, шутил до самой смерти, до страшного того вечера, когда на звон мусорной машины побежал вприпрыжку выбрасывать мусор и не добежал.
C какой нежной преданностью я любила его!
Да и разве стала бы я писать об Одессе, если бы не было в ней Зейлика!

МОРЕ
Каждое утро мы отправлялись на море. Но, перед тем, как отправиться на море, мы завтракали. На завтрак мы ели хлеб с брынзой и пили растворимый кофе, еще недоступный для простых смертных. Тогда уже я для себя решила, что когда-нибудь в своем собственном доме тоже заведу такие завтраки.
И только совсем недавно я вспомнила, как это было невыносимо вкусно, но где же взять теперь этот круглый белый хлеб с хрустящей корочкой, который продавался по утрам в дворовой булочной, надо было успеть, расхватывался мгновенно, и эту брынзу с Привоза? Я ходила с тетей Аней на Привоз покупать брынзу. Там был такой длинный павильон, в котором продавалась только брынза, и тетя Аня подходила к каждой торговке и пробовала брынзу на вкус. Мне быстро надоело смотреть, как тетя Аня пробует брынзу, я вышла из брынзового павильона и, пока ждала тетю Аню с брынзой, несколько хозяек прошли мимо меня с только что купленными живыми курами. Куры всеми частями тела высовывались из крупноячеистых авосек и орали так, будто их уже режут.
После завтрака тетя Аня собирала нам поесть на море и мы с Мариком на трамвае ездили в Отраду. Марик был таким крепким и спокойным мальчиком, но мне он нравился меньше, чем его папа. Марик больше был похож на маму – разумную и деловую женщину, но в шестнадцать в нем еще бурлила младенческая радость жизни. Он хорошо учился, занимался спортом и в то лето уже говорил на очень красивом немецком. Он уже несколько лет занимался им с моим папой письменным образом. И все время слушал песенки на немецком, одна из которых, где прокуренным женским голосом призывали какого-то бедолагу Джонни, мне особенно нравилась.
Правда, мое отношение к Марику резко изменилось после того, как он, думая что я сплю, нежно поцеловал меня в щечку. Но перестать чувствовать его братом я не могла. И это зачаточное чувство любви перешло со временем в доверительную близость, итогом которой стали сотни писем, исчезнувших при первом столкновении с реальной жизнью.
А пока, накупавшись до одури в Отраде, мы открываем бумажный пакет, в котором большие ломти того самого хлеба, сыр и помидоры. Мы хватаем помидоры и вгрызаемся в них по уши. Помидорный сок течет по загорелым нашим телам, нам вкусно и смешно, мелкий песок моментально налипает на нас и мы несемся опять в море и прыгаем там в волнах, и хохочем, и солнце уже почти в зените. Вдруг я замечаю, что Марик как-то странно на меня посматривает. Ну, разумеется, только со мной могут происходить такие ужасы – от захватывающих прыжков по волнам с меня сполз лифчик. Все вокруг мгновенно тускнеет, расстройство мое не поддается описанию. Ну почему именно со мной вечно проиходит какая-нибудь гадость! Я делаю вид, что все в порядке, но этот несчастный случай будет еще долго меня подгрызать.
Мы продолжаем купание и готовы сидеть в море до темноты, но к обязательному обеду должны быть дома. Приходится покидать Отраду и под удаляющийся крик динного и черного, как пугало, мужика – пшенка, кому пшенка, тащиться вверх по горе к трамвайной остановке. Я так ослабла от переживаний, что добрый Марик тянет меня за руку.

АЛИК
Мой последний приезд в Одессу. Меня встречают Алик и Вовка. Это мы все так его зовем – Алик, а на самом деле он Саша. Так зовет его жена Юля, а в школе он Александр Абрамович. Почему в школе? Да потому что кроме имени и фамилии он ничем не отличается от Зейлика! Он тоже преподает физику в школе, его тоже обожают дети, и все остальные люди, похожие на детей. И Алик понимал, кто был Зейлик. У них и разница в возрасте не такая большая, всего восемнадцать лет, но в начале жизни, особенно в жизни Алика, она была заметна.
Кроме удивительных талантов, доброты и неистощимого юмора, была в них та особенная легкость, какую могут себе позволить только очень искренние люди. Но стоило бы о ней говорить, если бы она не была результатом наполненной множеством суровых испытаний жизни?
Алик стал так похож на Зейлика, что в первые секунды я растерялась, но уже вскоре растерянность сменилась на благодарность за возвращение Зейлика в Алике. За тот же голос, интонации, эту несолидную походку, детское любопытство и взрослое мужество.
 Уже давно нет Зейлика, нет тетушек, Марик с женой и дочкой в Америке, а меня отпустили погреться в Одессу моя свекровь с моей мамой, оставшись с двухлетней крошкой в Москве. Можно было поехать в другое место, но меня никуда, кроме Одессы, не тянуло. Мне хотелось пройти мимо дома, где жил мой милый Зейлик, мне хотелось пройти по Французскому бульвару и вспоминать, как с огромных шелковиц падали и разбивались об асфальт длинные, похожие на пиявок, черные ягоды. Зейлик видел это тысячу раз, я – первый, но удивлялись до смешного похоже. Мне хотелось побродить по Одессе самой, чтобы никто не отвлекал мою память, обойти вокруг Оперного театра, куда водил нас с Розкой на балет «Спартак» Зейлик. В антракте мы выходили с ним в темный, прожаренный дневным пеклом, душный вечер, Зейлик выкуривал Сальве, а мы стояли, как охрана, по бокам, и потели от жары и от счастья в своих приличных бледнорозовых платьях с юбками гофре.

Теперь уже все в Америке. Старые дети выросли и нарожали новых, Алик с Юлей стараются, чем могут, им помогать. Алику сегодня 82. И я вдруг подумала, что он единственный в мире, кто сможет дополнить мой рассказ бесценными сведениями о жизни наших близких, в одном времени с которыми он жил.
Вот его ответ мне от 24 апреля 2010-го года.

« Маргоша, дорогая, привет. Отвечаю на вопросы по порядку их поступления (написания)
Дядя Давид, самый старший из всех детей родился в 1894 году и умер в феврале 1936 года. У него было больное сердце. Был он бухгалтером и жил с семьей в Умани. Жена его - Мася, заведующая детским садом, вывозила детей сада из города и погибла. У них были две дочки - Мура и Роза, которая погибла в эвакуации.
Теперь о Садовой. До войны там жили все т.е. бабушка, дедушка, моя мама, папа, естественно, я и, после рождения, Додик, Эня и Адель. Какой-то короткий период жил и Зейлик. Во какая плотность населения!
В1938 году папу арестовали. После войны в квартире, которую с боем удалось вернуть, остались Эня, Адель и мама с Додиком. Я был в армии и только приезжал в отпуск. А после ухода в запас, т.е с 1954 года, я тоже жил там. Позже я нашел Юлю и квартира чуть-чуть разгрузилась.
Адель (1903-1980) - учительница географии и биологии. Учительницей она была очень хорошей. Сторонница теории эволюции и почему-то горячая поклонница академика-жулика Лысенко. Она была классным руководителем и часто с учениками ходила на экскурсии и неизменно брала меня с собой.
Эня (1905-1983) - бухгалтер, хранительница семейных традиций, номеров телефонов и всех знаменательных дат. Обе они семей не имели.
Эня была честной и очень пунктуальной. В первый месяц войны она получила в банке большую сумму денег для выдачи заработной платы сотрудникам артели, в которой она работала бухгалтером. Но деньги давать было некому. В здание артели попала бомба, никого из сотрудников не было. Деньги она сдала обратно в банк и получила расписку. После войны, когда наши вернулись из эвакуации, Эню вызвали в соответствующее учреждение и потребовали отчет об этих деньгах. Хорошо, что в течение всей войны, при всех переездах она сумела сохранить расписку
Самым младшим из детей был Зейлик. После родителей это был самый близкий мне человек. Он очень хотел учиться. В то время для поступления в высшее учебное заведение нужно было иметь трудовой стаж, т.е. проработать рабочим на заводе определенное время и поступать уже как представитель пролетариата. Такого рабочего стажа Зейлик не имел и, тем более, дедушка его был раввин, а отец служащий. Для “компенсации” недостатков своего происхождения он год отработал чернорабочим на заводе и после этого получил право поступить в высшее учебное заведение. Поступил в Одесский Университет на физикоматематический факультет. Кроме учебы в университете он там и подрабатывал. Благодаря Зейлику я впервые попал в Университет. Повел он меня в “свою” комнату, где он занимался какими-то фотографическими проектами. Насколько я теперь могу вспомнить, это были фотографии плана Одессы. Жил он на Садовой вместе с нами. Я очень любил когда к нам приходили его друзья Сеня Абель и Исак Капилевич. В квартире становилось весело. Они устраивали состязания разного рода. Например, кто подпрыгнув оставит ногой выше след на стене, кто сможет со стола прыгнуть в сидячем положении на стул и т.п.
Зейлик очень любил утром спать и вставать на занятия для него было трудным делом. И вот он решил приспособить к этому часы-ходики. В определенном месте на стене под гирю он устанавливал что-то, что давало, я уж не помню какие, сигналы, но это «что-то» не срабатывало и опоздания на занятия продолжались, но совесть была чиста т.к. он пытался преодлеть этот недостаток.
Сразу после окончания Университета был призван в армию и участвовал в присоединении Бессарабии. После этого из Армии его демобилизовали и он стал работать в Военно-воздушной специальной школе преподавателем физики. До войны Зейлик женился, у него родился сын – Додик. Война развела их. В 1943 году был призван в действующую армию и прошел путь от командира орудия до командира батареи. Войну окончил под Берлином. Затем много лет был учителем физики.. Учителем он был от Бога. Умный, чуткий, с чувством юмора, он привлекал детей. Имел отличные руки и его кабинет физики был одним из лучших в Украине.
Кроме всего прочего Зейлик обладал отличным слухом и хорошим голосом. Одно время он даже занимался в консерватории. Прилично играл на мандолине. Часто в семейном кругу (я думаю, что не только в семейном) пел. Особенно мне запомнилась в его исполнении “Песнь индийского гостя” из оперы “Садко”.
Пиши мне, если будут еще вопросы. Я с удовольствием на них отвечу.
Твой Алик.»
На этом и я поставлю точку.

Школьная любовь
buroba
Е.В., строгая и грузная дама, преподавала математику в московской 52-й школе. В те времена школа эта еще не была знаменита, но уже имела два специальных уклона – математеческий и музыкальный. Мы с сестрой способностей к точным наукам были лишены начисто и в школе учились, как к самой нам близкой. Правда, слух у нас был блестящий, но в семье не было принято обращать внимание на такие мелочи. Да и на более серьезные проблемы наши занятые родители внимания не обращали тоже. Самым страшным наказанием для нас было лишиться чтения, к которому мы пристрастились с пяти лет, и в школе мы ничем не отличались от остальных детей, разве что на коленях всегда лежала открытая домашняя книга. Возможно, сестра моя не в такой мере была выбита из общественной жизни и еще что-то соображала, но зато для меня внешний мир был наглухо закрыт.
Елена Владимировна была нашим классным руководителем в шестом классе и для меня, маленького замкнутого идиота, она в один миг стала божеством. Меня в ней занимало все – и величавая походка на тонких очень высоких каблуках, и огромная грудь, на которую она, в минуты недостаточного здоровья, укладывала свою нежную белую руку, и умные серые глаза под тонкой золоченной оправой очков, и стервозная победительная улыбка.
Я уже пропадала от страсти, когда она, поймав однажды меня с сестрой в школьном коридоре, узнала в нас крошечных близнецов, живших с ней когда-то в одном доме в Сокольниках. И пока Елена Владимировна, смеясь и радуясь находке, рассказывала, какие мы были хорошенькие и как гадили в пеленки, я умирала от ужаса и любви.
Она, я думаю, была к ученикам безразлична, но ее интерес к ним, кроме преподавания, лежал в области получения привычного тепла от простодушной влюбленности детей. Ей, несомненно, нравилось ими повелевать и одаривать мелкими (на всю жизнь память) поручениями. Однажды она попросила меня купить несколько веток мимозы и я до сих пор помню это неслыханное торжество избранности и долгое потом смакование перед сном сладких дум.
Какое-то еще время я томилась под тяжким бременем неразделенной любви, и укреплялся под этой тяжестью главный мой тайный порок – нелюбовь к себе.

Через год Е.В. к двум своим дочерям родила мальчика и из школы ушла. Случайная встреча на Первой строительной улице, когда я с двумя подружками увлеченно поедала растаявшее эскимо, выстрелила мне прямо в сердце и опять тянулись страдания застигнутой врасплох неприкаянной души.

Прошло много лет и, однажды, летом, я придумала замечательное развлечение. Я укладывала днем поспать свою годовалую дочку и ездила на велосипеде через Щукинский парк в Покровско-Стрешнево за родниковой водой. В один из жарких дней, проезжая мимо центральной клумбы, засаженной блеклой петуньей, я увидела на деревянной садовой скамейке Е.В. Я подъехала к скамье и попала в объятья обрадованной встречей учительницы математики. Я была удивлена ее памятью о том страшном для меня времени, но совсем по-разному оно в нас застряло. Она узнала именно меня, а не мою сестру, с которой нас никто не различал, она вспоминала милые детали того времени и утверждала, что всегда меня любила и помнила.
Мне все-таки доставило некоторое удовольствие разыграть перед Е.В. образ счастливой и уверенной в себе молодой мамаши, но быстро наскучило и, наскоро распрощавшись, я картинно оседлала свой модный складной велосипед и понеслась на шуршаших по траве шинах в светлый лес.
Но долго еще тянуло вслед руки бедное мое, скорбное детство.