Category: общество

Category was added automatically. Read all entries about "общество".

ШТАНДЕР

Я стою в вытоптанном дворе нашего дома в Сокольниках. В руках у меня среднего размера голубой с красным мяч. Несколько секунд я медлю, а затем выкрикиваю таинственное слово и изо всех сил бросаю мяч в небо. Он летит и исчезает навсегда.
Проходит жизнь. Таких прыгучих и ловких, затертых детством мячиков, уже давно не существует в природе. И вдруг он падает тебе в руки, тот самый, еще теплый.  Я держу его в руках и во мне начинает таять лед.
Я вспоминаю.


О, как хорошо я знаю эти робкие мечтания о красивой удобной одежде, а заодно, и обуви. Все эти неутоленные страсти давно ушли, но я помню каждую.

КРАСНАЯ КУРТОЧКА

Даже сейчас, выискивая себе что-то легкое и теплое, я вижу эту красную мягкую курточку на девочке ненамного старше меня. Мне десять лет. Нам с Розочкой по десять лет. Наша мама очень старается прилично нас одеть, но мы уже превращаемся в нелепых длинноногих гусят, мы мгновенно вырастаем из добытой чудом такой же нелепой одежды и лучше всего я помню школьные формы, которые мы носили четыре года. Подогнутые юбки и рукава каждый год отпускались на нужную длину, а рукава последнего года, из которых торчали наши шершавые в цыпках лапки, украсились на локтях заплатами.
Еще были во втором классе китайские свитера. Розовый и желтый. Не такие гнусные, как теперь, а настоящие, из Китая, из мягкой шерсти с вышивкой и тремя гладенькими пуговками, на которые застегивался ворот. А когда мы переехали на Университет, в нашем 22-м подъезде мама подружилась с тетей Валей с третьего этажа. Эта тетя Валя любила заходить по вечерам к нам на пятый и рассказывать нашей маме разные небылицы. И все это за столом, где мы с Розкой, отогнув цветастую клеенку, корпели за уроками. И то, что несла тетя Валя, было намного интереснее уроков. И это она подарила нам с Розкой две ковбойки в разноцветную клетку и с резинкой внизу. Они нам очень пригодились, но не шли ни в какое сравнение с той, красной.
Когда мы выросли, Розочка сшила мягкую пушистую серую куртку с капюшоном и на молнии. Тогда еще ни у кого такого не было. Через несколько лет куртка перешла ко мне и мы не расставались до самого ее последнего часа.

ДУБЛЕНКА 1

Желание пристойно одеться терзало меня всю жизнь. Причина, по которой пристойно одеться мне так и не удалось, открылась слишком поздно — обладание заветной вещью не делает меня счастливой. Мало того, охота избавления от неё возникает немедленно.
Я во все глаза смотрела на успешных элегантных женщин и не могла понять, как они это делают. Я ещё не понимала, что возможности моего существования лежат в другой плоскости, и что серая пушистая курточка, сшитая моей сестрой, станет пределом моих шмоточных исканий.

Но когда на московских улицах замелькали первые дубленки, сердце мое остановилось в предчувствии неразделенной любви. Все знакомые мне с раннего детства овчинные полушубки мгновенно из памяти исчезли, хотя наш любимый двоюродный брат Сашка ходил в таком и мы поэтому называли его барашком.
Ему было пятнадцать лет, когда он разбился, делая стойку на перилах восьмого этажа дома на Красных воротах.
Я на всю жизнь запомнила ночь, когда в перекошенное окошко нашего сокольнического дома кто-то громко постучал. Это приехали с Красных ворот соседи папиного брата Каневские сообщить ужасную новость.

Первую настоящую дубленку я приобрела вскоре по прибытии в Америку в магазине “второй руки“. Это время давно в прошлом и я уже постаралась записать некоторые его события. Что касается приобретения дубленок – эта тема еще не освещалась.
Дубленка была овершенно новая темно-коричневая. Я даже не стала ее мерить, просто поняла – пока она не окажется на моей сестре, покоя мне не будет. Я тогда не понимала, что это невозможно. Я только знала, что уехала навсегда и помочь ей кроме меня некому. Денег не было, посылки шли долго и часто пропадали, я металась в поисках хоть какого то случая и тут звонит моя приятельница Таня Горлин.
В Москве мы не были с ней знакомы, но наши мужья знакомы были и совместно боролись за выезд. То, что мы с ними оказались в одном американском городке, произошло совершенно случайно, но теперь я вижу, что провидение обо мне заботилось, поселив нас рядом.
Я и сейчас в смысле чрезмерной активности не представляю интереса, а тогда меня смело можно было сдавать в психиатрическую. Хотя я и не подавала виду. Таня же, напротив, обладала какой-то удивительной энергией, в ней сидел здоровый жизненный азарт и за небольшой срок нашего близкого общения без ее протянутой руки я бы пропала.
И вот, звонит Таня и своим энергичным голосом сообщает, что в настоящее время в Нью Йорке проездом в Москву ее знакомый, с которым можно передать мой тюк с дубленкой и прикупленными к ней в масть меховыми ботинками. И предлагает мне немедленно вместе с ней туда мчаться. Я оставляю детей, тогда еще двоих, на соседей, хватаю свой тюк и через час мы с Таней подкрепляемся в перекусочной вокзала в ожидание автобуса в НЙ. Все происходит так быстро и складно, что меня только слегка подгрызает чувство вины перед моими друзьями, Галей и Аркашей Першманами, к которым я напросилась переночевать. Об этих людях – отдельный рассказ, они входят в небольшую группу самых моих любимых. А тогда, когда около часа ночи мы с Таней ввалились к ним в квартиру, на их приветливых лицах не было и тени удивления.
Утром Аркаша напек нам очень вкусных блинов и мы с Таней поехали встречаться с ее знакомым. Я с мешком послушно следовала за своим добрым проводником и до последней секунды не верила, что кто-то в здравом рассудке согласится взять эти вещи.

Моя сестричка успела в них погреться. Она писала мне , что никогда в жизни ей не было так тепло зимой.

(продолжение будет)

ЧТЕНИЕ 4

Шолом-Алейхем
«ПЕСНЬ ПЕСНЕЙ»

Эта книжка у меня совсем недавно. Я ничего о ней не знала, пока она не попала в мои руки. И это при том, что и «Мальчик Мотл», и все другие прелестные рассказы Шолом-Алейхема были зачитаны до дыр в самом раннем детстве.
Я прочла ее несколько раз подряд и восторг от чтения не только ни притуплялся, а напротив, все глубже проникал в сердце.
Этот ПОДАРОК ПОДАРКОВ подарила мне моя дорогая подружка Веточка Elizaveta Lindina.
— Ты не читала эту книжку? — удивленным голосом спросила она и книжка в один миг оказалась у меня. Я не знаю, как происходит сохранность культуры при многолетнем и безжалостном ее истреблении, но встреча с Ветой отвечает на многие вопросы, связанные с выживанием в бездушном пространстве.
Я не смогла этой зимой навестить мою любимую подружку, мы даже не совершили наш ритуальный поход за родниковой водой в Покровско-Стрешнево, но на Щукинской кухне наговорились вдоволь.
В следующий раз я обязательно пройду по садовой дорожке, поглажу мягкую спинку серого кота, обнимусь с чудесным мужем Веты Андреем и сорву с грядки маленький колючий огурчик.

Злободневное

Про тот давний случай я вспомнила благодаря недавним обстоятельствам и даже не сразу сообразила, как много между ними общего.
А случилось так, что однажды вечером мне позвонил едва знакомый вежливый голос и сказавшись близким другом человека, которого мы с детьми ждали два года, спросил день и час его прилета. Я радостно сообщила ему все, что знала, но все-таки сообразила добавить, что о встрече беспокоиться не надо, на что голос понимающе закивал.
Проходит несколько дней и я, насквозь простуженная, с чудовищным лаяющим кашлем, от которого сотрясается машина, несусь ночью в аэропорт встречать Меха. Я почти ничего не вижу - дождь со снегом так быстро залепляет окна, что дворники не справляются. Я приезжаю значительно раньше и трясусь в холодной машине, чтобы не побежать сразу. Наконец, оставив ее в неположенном месте, я на деревянных ногах подхожу к нужным воротам и вижу оживленную группу людей, среди которых малознакомый голос и длинная дама с подскакивающей от нетерпения долговязой девочкой. И тут я понимаю, что  это те самые мама с дочкой, с которыми Мех свел знакомство в Италии, где задержался в ожидании разрешения на въезд в Америку.
Наконец появляются приземлившиеся и среди них бредет моя любовь - уставший сонный Мех в своем черном клеенчатом пальто. Я собираю последние силы и как слепая овца выхожу ему наперерез. Он замечает меня, но тут же его окружает компания с дамой и дочкой, которая с радостным визгом на нем виснет. Я хочу уйти, но не могу пошевелиться и смотрю, как стая цепких обезьян хватает чемоданы и уводит Меха.
Потом Мех обернулся. Отобрал свои чемоданы и повернул ко мне. Мы подошли к моей машине, на которой красовался штраф,  запустили печку и еще долго за счет штрафа сидели и курили до одури.
А обезьяны хотели Моего Меха зацапать для своей одинокой подружки, но ничего у них не вышло.
И было это почти тридцать лет назад,
и не сразу стало как было, и нашей дочке скоро 28.

Я многому за это время научилась, я продолжала оставаться все такой же милой, терпеливой и любящей, но вдруг в этом, как мне казалось, устойчивом механизме, начались неполадки. Пришлось обратиться за помощью к Меху, который на моей памяти починял все, что попадалось в руки.
Он посветил специальным фонариком, недолго повозился и нашел, что у терпения сорвана резьба и исправить это невозможно. И теперь я с полным правом в случае обиды смогу за себя постоять! И не делать вид, что не замечаю едва заметной, от всей души, пренебрежительной травли.  Особенно от людей, для которых моя выдержка стала привычной. Поэтому теперь (и это об обстоятельстве недавнем), стоит мне почувствовать за спиной даже легкое копошение, я зверею легко и открыто. И даже получаю от этого некоторое удовольствие.

РИЖСКОЕ НАПРАВЛЕНИЕ

Мне часто приходилось бывать в местах, по которым совсем недавно проехалась на велосипеде моя дорогая подружка dyrbulschir И когда я прочитала об этом ее чудесном путешествии, в моей памяти началось столпотворение. И мне трудно остановиться на чём-то одном — все, что вспомнилось, кажется теперь необыкновенно интересным и важным. Проще всего с самого начала

СНЕГИРИ

Мы с сестрой уже достаточно взрослые близнецы едем с нашей мамой по рижскому направлению до станции Снегири. Мы едем к маминой подруге тете Нине. Тетю Нину и ее взрослых детей Илью и Галю мы знаем с рождения, потому что Нина самая близкая мамина подруга, они родились и росли в одном небольшом южном городе Умани с великолепным парком и счастливым детством. Детское счастье мамы длилось недолго, всего восемь лет, пока жива была ее мама — необыкновенная красавица и мастерица на все руки. Ее
заменила мачеха, о которой мне ничего неизвестно. Знаю только, что мама, перед тем, как уехать в Москву, жила какое-то время у родственников в Елисаветграде. Но известно мне также, что подруги принимали активное участие в сионисткой организации Бунд и родную старшую сестру Нины за слишком бурную деятельность выслали в Палестину. А мама успешно занималась гимнастикой и крутила на турнике солнце. Им было по восемнадцать, когда они оказались в Москве. Примерно в одно и то же время они вышли замуж и родили своих первых детей, и уже не примерно, а точно в одно время их мужья оказались на фронте. Маме повезло, наш будущий папа вернулся живым, а муж Нины Давид погиб в Берлине в последний день войны.
Нина сама вырастила детей, старшую дочь успешно выдала замуж и, закончив санитарное отделение медицинского института, дочь с мужем и вскоре родившимся ребёнком уехали на Север, где ещё был беспорядок по санитарной части. Помню, как тетя Нина полетела к ним на самолете и ребёнка забрала на воспитание. А сын Иля, так его мы называли, очень похожий на своего отца красивый молодой человек, закончив Архитектурный институт и успешно делавший по специальности карьеру, жениться не торопился и все свободное время готовился к эмиграции в Израиль. Мы с сестрой в те времена ни о чем таком не мыслили, как, впрочем, и обо всем остальном, имеющим непосредственное отношение к жизни, от которой мы прятались в упоительных сопереживаниях чужим книжным героям. Но я хорошо помню, с каким вдохновением Иля занимался подпольным ивритом, без конца слушал вражьи из маленького приёмника голоса, и ничто, кроме государства Израиль, его не волновало, особенно после того, как тетя Нина съездила в гости к своей сестре, той самой, сосланной в Палестину.
Прошло ещё несколько лет, Иля вдохновенно продолжал собираться. Он по-прежнему жил с мамой и без завтрака, в который входил обязательный суп, из дома не выходил. Ко времени, когда были почти закончены сборы, Иля продвинулся по службе и стал начальником отдела. Примерно тогда же возвращается с Севера домой сестра Галя с мужем и уже двумя детишкам, которым на лето необходима дача. И тогда Иля строит дачу. Он, как специалист высокого класса, сначала ее проектирует, а потом начинает строить. Он строит ее долго и тщательно безо всякой помощи, чтобы никто не смог нарушить идеально задуманных пропорций. Мы с нашей мамой довольно скоро стали ездить на дачу в Снегири к тете Нине, которая быстро освоилась с внуками и хозяйством во временной пристройке, где держались потом и кровью добытые строительные материалы и имелся кран с водой. Через несколько лет, когда все дома дачной местности, принадлежавшей серьезной градостроительной конторе, были построены, Иля взялся, наконец, за строительство своей дачи. Я уже не помню, сумел ли он запустить особенных золотых рыбок в небольшой мраморный бассейн, который он распланировал в саду, и я так и не увидела достроенную дачу, на которую ушло много лет его жизни. Но сколько радости доставляли нам поездки в Снегири! Через какой прекрасный лес мы долго шли, потом начиналась широкая глинистая дорога, а дальше болото с камышами, которые я срезала перочинным ножиком и всю оставшуюся дорогу гладила их бархатные спинки, и, наконец, дача с неутомимой тетей Ниной и Илей, поправляющим на носу близорукие очки. Когда начинается приготовление дачного обеда, мы с сестрой несёмся по пыльной дороге мимо давно достроенных дач в речку Истру, тогда ещё чистую, веселую, звонкую. За это время мама с тетей Ниной приготавливают обед и ставят на уже чистый садовый стол тарелки с пылающим борщом. Опускаешь в борщ ложку и она наполняется рубиновым
светом.
— Ешьте, девочки, — говорит нам мама особенным дачным праздничным голосом, — на воздухе быстро стынет. Мы едим и уходим на луг позади участка. Мы ложимся раскинув руки в высокую некошеную траву и тихо прячемся, пока нас не зовут. Пора ехать.

Пятое марта

Сегодня счастливый день для успевших увернуться от папаши Крона. Главный упырь и не догадывался, какой подарок он своим издыханием преподнес уцелевшим.
Все меньше остаётся на земле свидетелей этой кошмарной бойни. Новое поколение радостных олигофренов тащит на зловонную могилу горы цветов. В основном - красные гвоздики. В память о кровавых реках, вытекавших из расстрельных московских подвалов.
В тот день мне было шесть лет. И сестре моей шесть. Наверное, было позднее утро, родители ушли на работу, а наш старший брат ждал, когда мы проснемся, чтобы отвести нас в ненавистный детский сад.
И тут из чёрного рупора взвыла страшная весть и мы с Розочкой испугались и заплакали, а наш брат сказал нам — заткнитесь, дуры.
Ещё помню холодный день, снег под ногами, а через несколько дней тихие, чтобы нас не будить, вечерние разговоры о похоронной толпе, давке и как сорванца Сашку, нашего двоюродного брата — какое счастье — там не раздавило.
С тех пор я избегаю любую толпу.

О МАКАХ

Уже который год я выслеживаю рождение маков. Они растут за углом на грядке у соседей. B этом году пришлось долго дожидаться появления на свет из тугих обросших свежей крокодиловой шерстью бутонов нежных лепестков алого парашютного шелка.
Image may contain: flower, plant, nature and outdoor

стол

Наконец-то в моей жизни настал день, о котором я мечтала много лет!
В моей жизни появился круглый стол! Не продолговатый с закругленными углами, а идеально круглый, ровно такой, за каким можно расположиться в любой точке и не страдать от невозможности дотянуться до любимой солонки. Это, пожалуй, одно из главных его достоинств - отсутствие углов и равноправие за ним сидящих.
Мех его только что собрал и я за этим столом немного посидела. У нас поздний вечер, давно пора на покой, но я не могла встать. Я сидела за ним единственным гостем и думала о том, что за все время неуемного желания иметь такой стол, я до конца не понимала, что этот предмет с такой же силой ко мне стремился. Это было совершенно очевидно, особенно после того, как он сказал - ну вот, наконец-то мы вместе.



Like
Comment

СТАРЫЕ ФОТОГРАФИИ

Старый семейный альбом я помню с самого раннего детства. Их даже было два - толстых  и серых, похожих на братьев слонов. Наш папа занимался историей семьи - составлял родословную, вел учет рождениям и смертям, писал родственикам замечательные письма. После его смерти альбомы переехали в Америку и поселились у меня. Они были такими ветхими, что потерявший цвет картон, на который были наклеены снимки, рассыпался в руках. Я осторожно перенесла фотографии в новый альбом, где им было намного свободнее и можно было прочитать на оборотах бесценные строчки, оставленные когда-то их владельцами.
Я постаралась сохранить подписи у фотографий, сделанные папиной рукой, и каждый разворот нового альбома переживался мною, как возможность еще раз увидеть и обнять самых дорогих.
А когда память совпадает с фотографическим изображением, каким ярким светом озаряется  даже незначительный эпизод прошедшей жизни!
Особенно хороши групповые портреты, где на лицах трогательное выражение сопричастности к секунде вылета из объектива бессмертной птички.
Недавно я прочитала книгу, в конце которой,  как подтверждение невеселых событий счастливого советского детства, следовали фотографии, и одна из них так на меня поглядела, что я невольно стала искать на ней знакомых, пока не сообразила, что нет ничего удивительного в сходстве этого снимка с почти таким же в моем альбоме.  То же мучительное соглашение с хроническим безденежьем, та же робкая благодарность за позволение влачить трудовую повинность, от которой так быстро старели наши мамы.
На моей фотографии 1950 год.  Лето, подмосковная станция Быково по Казанской дороге.


Вот такой женский коллектив работниц детского сада, заведовала которым Зинаида Савельевна Иванова. Она во втором ряду, если сидящую даму с букетом считать первым, вторая справа, платье у нее в горошек. Мне даже кажется, что я помню и это платье, и все, что было связано с этой небольшого роста строгой женщиной с пугающе резким голосом, который в минуты особенного гнева тянулся в остановившемся времени, как резина. Порядок у нее был идеальный, боялись ее все поголовно, но с ней, почему-то, дружила наша мама, а с ее сыном Юрой Ивановым дружили мы с Розкой. Было это в таком раннем детстве, что не знаю, как все это помню. Часто приезжал на выходные муж Зинаиды Савельевны Алексей Иванович. Лысый и очень добрый в длинных черных штанах и белой майке он уходил с Юрой на пруд удить рыбу. Наверное потом его жена отдавала рыбу поварихе Анне Алексеевне, которая жарила ее вечером в уже закрытой для общественного питания огромной кухне. Анна Алексеевна даже в самую жару носила телогрейку и валенки, у нее была дочка Галя, играющая на виолончели, и, как у большинства работающих в саду женщин, не было мужа.
Алексей Иванович много курил и быстро умер, а мама с грозной зеведующей и мы с Юрой дружили еще много лет. Со временем мы узнали, что давала она работу женщинам, потерявшим мужей не на войне, а в советское радостное мирное время.  Савельевна, как звали ее для простоты сотрудники, понимала лучше других необходимость строгого порядка, чтобы можно было хоть как-то уберечься от страшной сталинской мясорубки, в которой исчезли и ее первый муж с дочерью, и ее совсем другая фамилия.
Рядом с Савельевной слева врач Белла Лазаревна. С ее сыном, белобрысым очкариком Вовкой, который рос без папы, мы дружили тоже.
Дальше сидит техничка Анна Дмитриевна Дрюпина. Кроме того, что посуду она полоскала в огромном тазу с разведенной горчицей и имела двоих сыновей-хулиганов – Мишку и Валерку, я помню широкую лесную дорогу в родительский день, по которой идет она в непривычно нарядном платье рядом с неизвестной женщиной и откуда-то доносится приглушенное неудовольствие этой парой.
Однажды, уже сильно повзрослев, я заболела и около месяца валялась в постели, куда мой приятель, имевший доступ в библиотеку ЦДРИ, доставлял редкие книги, и среди них роман Поля Валери о дамской дружбе.  При чтении давний родительский день вполне осознанно выплыл из моей детской памяти.
О женщине слева, кроме того, что она называлась завхоз, ничего вспомнить не могу.
В стоячем ряду первая справа воспитательница Агриппина Никитична. Помню ее не на даче, а на поляне в парке Сокольники. Она любила развалиться на подстилке и мурлыкать что-то гадкое без слов, а ее любимчики заплетали в мелкие косички ее сальные волосы.
Рядом веселая блондинка легкого поведения Марья Михайловна. Ничего о ней, кроме «поведения», в мою память не въелось.
 Женщину в темном платье и с трудным выражением лица я помню плохо. Но знаю, что это у нее снималась дача для детского сада на лето. Звали ее, кажется, Берта, и, глядя на нее, можно легко предположить об их с уже немолодой дочерью судьбе.
Последняя слева наша удивительная мама. Это она после страшных лет войны и смерти старшего дорогого мальчика нашла в себе силы не только продолжить свою жизнь, но и еще вместе с нашим оставшимся в живых папой родить нас и обеспечить всех своих детей ежегодным дачным счастьем.
Мама не стала оперной певицей, но легкий певческий дар  поднимал ее над горестной землей и вырастали крылья, на которых она летела с детским ликованием.

 

СЛЕЗЫ

По следам одноименного поста моей милой подружки ottikubo

Кажется, мы еще жили в Сокольниках, то есть нам не было и десяти, когда не детские, пустяковые, а настоящие, горестные слезы великого немецкого поэта бередили наши души. Что-то там про разлуку, ахи и охи, а в конце -    навсегда захлопнутая в черный мрак дверь -  "Тяжелые слезы разлуки мы пролили позже и врозь".  Своими гениальными переводами Маршак добивался точного попадания тайного смысла поэзии в еще непрозревшие сердца и сведения о любовных страданиях уже стояли наготове в ожидании нашего прозрения.
Количество прочитанных к этому времени книг подсчету не поддается, но вместо поддержки они самым роковым образом содействовали поискам самых ухабистых и самых опасных дорог на пути к окончательному взрослению, которое, к слову сказать, так никогда и не наступило. По крайней мере у меня. У моей сестрички понятия о любви и привязанностях носили более осознанный характер возможно потому, что она была старше на двадцать минут.
Не буду углубляться в ненастное прошлое, скажу только, что все мои выплаканные слезы давно "ушли в песок" и на этом месте разбит необъятных размеров огород с огурцами. Огурцы родятся малосольными и имеют большой спрос у населения. Но иногда попадаются среди них такие пересоленные, что даже пробовать их я не советую.