Category: производство

Category was added automatically. Read all entries about "производство".

Истории

на то и сидят в человеке, чтобы время от времени из него выходить. Главное, чтобы было место куда.
Это даже не история, а так, вроде анекдота. Но анекдота скорее печального, чем смешного.

В любой стране, где есть русские эмигранты, есть и русские магазины. Без них совершенно невозможно представить жизнь русских заграницей. Ах, какой прелестный рассказ у Набокова, где в начале века в Берлине... Но не буду отвлекаться и вернусь в Бостон с его первым русским магазином под названием "Березка", открытым всего каких-то тридцать лет назад. Прошло более десяти лет и русские магазины просто заполонили штат Масачусетс вместе с его Северным Берегом, где я (15 дек. - 21 год) проживаю. Двадцать лет назад открылся такой магазин и у нас, в городе Линне, бывшим когда-то одним из прославленных Центров обувной промышленности. Город был белым, богатым и цветущим, пока не случился великий пожар и не сгорело полгорода, включая все обувные фабрики. Город обнищал, заполнился разным сбродом и многие годы, кроме нескольких главных улиц, сохранивших, благодаря близости океана, свое лицо, был опасен для простодушных заезжих.
Но тут хлынула в город Линн волна за волной русская эмиграция и оказалось, что он вполне пригоден для жизни, расположен в двух шагах от океана, а квартиры для новых американцев, встроенные в сгоревшую внутренность кирпичных обувных фабрик, по качеству даже превосходили оставленное жилье на бывшей родине. Во времена открытия первого русского магазина некоторые эмигранты еще имели право называться беженцами, и не у многих, как это стало позже, были проданы квартиры и другие драгоценности, а денежки зарыты, чтобы жить нахаляву в щедром добром государстве.
Хозяйкой русского магазина стала Кира, а хозяином - ее муж Ян. Это были очень славные люди, жившие когда-то в Москве, на Сретенке. Очень быстро магазин стал неким клубом, куда приходили не только за покупками, но и просто поболтать на родном. Кира,кроме коммерческих талантов, обладала редким для женщины ее возраста страстью к познанию, и каждый входящий в магазин мог не сомневаться, что ценный совет на еще незаданный вопрос его уже ждет. Это место действительно было притягательным и теплым, а Ян всегда угощал моих, тогда еще маленьких, детей конфетами, причем, самыми дорогими.
Через несколько лет у Яна случился инсульт и было очень жаль этого милого веселого человека, бывшего московского инженера, и было очень жаль Киру.
Я редко бывала в русском магазине и прошло несколько месяцев после беды, когда я оказалась в Линне и зашла, переполненная глупым чувством робости к чужому горю, в магазин. Я зашла и остолбенела. За прилавком стояла Кира, постаревшая на десятки лет. У нее было старое морщинистое лицо и усеянные коричневыми пятнами руки, она как-будто ссохлась и стала выше ростом, и только цепкий взгляд и хриплый от курения голос остались от нее. Жалко улыбаясь и стараясь не встречаться глазами, я что-то купила и в смятении выскочила вон. Я тогда не знала, что у Киры была мама, которая стала ей помогать вместо мужа.
Вот так эти две женщины продолжали с теми же шутками-прибаутками свое дело, пока очень старая кирина мать не заболела, а вскоре и вовсе умерла. Какое-то время Кира еще пыталась магазин удержать, но ей все же пришлось его продать. Не хватало сил. Но она никогда не жаловалась и многие посетители магазина, приходящие туда за поддержкой, даже не догадывались о ее невеселой жизни.
И когда я, однажды, ничего еще не зная, спросила у Киры, где мама, она, выйдя на крылечко передохнуть, выдыхнула сигаретный дым, горько усмехнулась и неожиданно вдруг, с какой-то дикой смесью жизнелюбия и крайнего отчаяния, произнесла два слова. Она сказала – «п-ц котенку», затушила сигарету и встала за прилавок.

ЗИС

Вспомнила я о нем, потому что думала о немцах. Ну, не просто о немцах, а о своих книжных любимцах. Надо же о чем-то думать, когда едешь в темноте и дорога все никак не кончается. Я думала о Гансе Касторпе и Йозефе Кнехте, и еще о Нагеле, хоть он и не немец, и вдуг вспомнила Зиса.
Это у меня такие ассоциации происходят – в точности, как во сне, который, как известно, есть небывалая комбинация бывалых впечатлений. И я всегда знаю, из чего эти комбинации строятся.
Роберт Иоганович Зис был немцем. Приволжским. Прекрасно образованный человек огромного роста и здоровой силы, благодаря которой он выжил в советских лагерях смерти с тридцать седьмого по пятьдесят пятый. Подумать только – ему было всего двадцать восемь лет, как и моему папе, с которым он вместе работал на большом металлургическом заводе в Москве. Вот только папу, как беспартийного инженера, успели с завода выгнать, а Зиса, как большого начальника, арестовали. Когда его освободили, он еще какое-то время жил на поселении и нему приехала его жена, которая все эти годы его ждала, и там, на поселении, сошла с ума и вскоре умерла.
Вернувшись в Москву, он поселился недалеко от нас, в Сокольниках, и часто приходил со своей большой доброй собакой, которая нас с сестрой по-очереди катала на шерстяной спине. Роберт Иоганович был такой высокий, что ему приходилось наклоняться, чтобы зайти в нашу маленькую перекошенную комнатку. Он садился на расшатанный стул и часами рассказывал о своей лагерной жизни. Мне было лет семь, мы с сестрой, два маленьких книжных червя, ничего еще не понимали, но сейчас я абсолютно уверена, что именно тогда зародилось во мне отвращение ко всем предметам, связанным с советской историей.
Если бы тогда мне было столько, сколько сейчас, я бы записала каждое его слово, но таких чудес не бывает и только одну маленькую историю я помню – про сухари.
Уголовники ненавидели Зиса, но боялись с ним связываться, потому что он был сильным и независимым. Хотя начальство ничего не имело против, если поселенные в одном бараке уголовники самостоятельно решали вопросы жизни и смерти политических арестантов. В этих страшных бараках с давно установившимися традициями и законами блатного мира Зис оставался верен своим правилам, пока вконец озверевшие урки не поставили ему условие, при котором он не должен был вмешиваться в их дела. То есть – не помогать, не спасать, не заступаться. После третьего неповиновения они обещали его убить.
В жуткой ободранной рабочей толпе перед ним, еле передвигая опухшие ноги, шел старик, на спине у него был маленький мешочек с сухарями и Зис не дал украсть эти сухари. И этот раз был третьим.
Но что интересно. Когда уголовники, уговорившись с начальством, начали в бараке его избивать, в самый последний момент все-таки подоспела помощь. Потому что в лагере находились люди.

Последние годы жизни Роберт Иоганович жил в Крыму со своей второй женой, у которой был небольшой домик, сад. И, незадолго до смерти, он писал папе, что совершенно счастлив.