Category: россия

Category was added automatically. Read all entries about "россия".

ДЖИНСЫ

В прошлом году хорошо пошла тема об одежде, и мне очень жаль, что она заглохла. Позволю себе ее возобновить и призываю к этому делу своих друзей.

Когда я впервые увидела джинсы, я подумала - вот штаны, из которых я не вылезу до самой смерти.
И, действительно, этот вид штанов многие годы вполне меня удовлетворял.
Такие яркие предчувствия посещали меня не часто. Во всяком случае не на такой долгий срок. Угадывание вообще не мой конек. Но был в моей жизни случай, переплюнувший даже веру в джинсы.
Это когда я увидела впервые своего будущего второго мужа. Но, вернемся к нашей теме.
Мое поколение в раннем детстве еще застало унылые атрибуты обязательного снаряжения, в которое входили лифчики с пуговицами сзади и резинками для пристегивания чулок. Помню, как меня поразила простота решения переместить пуговицы на лифчике вперед. Наверное, с тех пор во мне живет любовь к простоте и удобству. Ну и от моего свободолюбивого папы мне, конечно, перепало.
А эти чулки цвета поноса! Как же я их ненавидела!
Носки - совсем другое дело. Носки, не требующие ничего, кроме легких сандалий, предвещали свободу долгих месяцев лета.
Со временем и носки пошли в отставку, но для того, чтобы понять их необязательность, ушли годы.
Нам с сестрой было лет по десять, когда в придорожный магазинчик села Воздвиженского, где мы проводили лето, завезли неслыханный товар в виде эластичных чулок. И наша мама купила нам это чудо в прозрачных целлофановых обертках.
Мы изредка доставали их со дна чемодана, чтобы полюбоваться и спрятать обратно, до Москвы.
А дальше уже полегче стало, появились колготки и я помню финские, в которых можно было зимой, двух цветов. У меня были темносиние, а у Розочки густокоричневые.
Но все это не шло ни в какое сравнение с джинсами, которые так легко решали все мои претензии к простоте и удобству. Наступило время, когда в Москве появились первые джинсы, и желание их иметь оглушало меня своей невозможностью.
С близкого расстояния я впервые увидела джинсы на значительно старше меня подружке Элле из нашего подъезда. Я жила на пятом, а она в полуподвальном этаже, где селили обычно дворников. Но Элла, очень красивая и умница, попала туда случайно со своей маленькой дочкой. И она не была в восторге от своих джинсов, ей больше нравилось мое летнее сиреневое с матросским воротником платье и меховая шляпа, которую моя сестричка привезла из Прибалтики. Платье мне очень шло, а шляпу я почти не носила и согласилась на нее только потому, что она имела сходство с зонтиком Робинзона Крузо.
Мы совершили обмен и я стала обладателем джинсов, первых прекрасных, польских, кажется. Я тогда не подозревала, что этот вид штанов делится, как и собаки, на породистых и дворняг, главным для меня был нужный размер.
Однажды, в магазин “Синтетика” на Ломоносовском выбросили партию настоящих фирменных джинсов и
эти джинсы были моими последними в России. Их потом Розочка донашивала. Как и все остальное, что было у меня в России приличного.

Джинсы в моей жизни были так долго, что я даже не заметила, как они стали постепенно исчезать. Ошиблась я с прогнозом.





ЧАСЫ С КУКУШКОЙ

Жил да был один мой родственник. Но во время события, о котором я собираюсь рассказать, он был родственником другой семьи, где росла небольшая девочка Галька.
Это уже потом, когда судьба уготовила ему встречу с моей сестрой, его близкий друг, тоже, между прочим, состоявший с упомянутой семьей в близком родстве, прямо заболел от зависти, увидев ее. На что мой, уже почти состоявшийся родственник, намекнул ему, что имеется еще одна, точно такая же, сестрица. И карусель закрутилась. Но этот сюжет к нашей истории имеет самое косвенное отношение.
А что до события, то оно произошло в самом центре Москвы на нынешней Маросейке, где проживал тогда мой будущий родственник. Назовем его М.
Однажды М. пошел в зоомагазин и купил там в подарок небольшой девочке Гальке аквариум с двумя хомяками.
Он вообще был (и есть) большой любитель дарить разные необыкновенные вещицы. Перед хомяками, к примеру, он сам сложил из карандашей домик с крылечком и часами, из которых выскакивала и кукукала кукушка.
Первое время хомяки очень забавляли Гальку, но, оказавшись случайно разнополыми, они стали быстро размножаться не учитывая скромные габариты квартиры.
Тогда М. сложил хомяков в просторные карманы своего китайского плаща (в Москве тогда были в моде эти китайские плащи двух цветов - дождливо-серого и рвотно-песочного) , пошел в скверик у памятника героям Плевны, сел на скамейку и незаметно под эту скамейку выложил из карманов хомяков.
Через некоторое время, проходя мимо, он услышал разговор двух дворников о появившихся в сквере множестве нор, а еще через месяц галькин дед, большой любитель шахматных турниров в сквере, жаловался по телефону приятелю - развелись, понимаешь, мелкие такие, играть не дают, мыши не мыши... А, вот, вспомнил - хуяки!

ШТАНДЕР 2


Дубленка
Действие последнее

Впервые после эмиграции я оказалась в Москве в 1992 году. Тогда уже все было можно, нельзя только было оживить мою сестру, неожиданно и нелепо ушедшую из жизни в тёплый июльский день. Я успела только на похороны. Через две недели я улетела и все это время ее детям казалось, что мама ещё рядом.
А та дубленка, успевшая согреть мою сестричку, бесследно исчезла.

Прошло семь лет и я снова в Москве. За это время произошло много перемен и в моей жизни, и в жизни оставшихся в Москве близких. Меня уже не томили пустые страсти несбыточных желаний, но мужу моему Меху, с которым мы тогда провели неделю в Москве, захотелось меня порадовать и с его школьным приятелем, ученым биологом, быстро освоившим частное предпринимательство, мы потащились на рынок «Динамо», где можно было купить все. Когда-то рынок был стадионом и я туда водила на фигурное катание маленькую Алиску. Недалеко от стадиона находился магазин «Речник», где продавались уложенные в высокую гору неслыханного размера сатиновые бюстгалтеры, по мнению Меха, для русалок. Еще был отдел наградных знаков и я любила рассматривать там матросские пуговицы с якорями и маленькие золотые звездочки.
Рынок Динамо в 2000-м году больше всего напоминал Вавилонское столпотворение, от которого я моментально одурела. Надо сказать, что для потери соображения мне любая торговля подходит, и, когда прямо у моего уха раздался визгливый призыв купить дубленку, я с сомнабулическим спокойствием последовала за теткой, на все лады расхваливающей свой товар. Как заядлый фокусник она вертела, мяла и подбрасывала что-то волшебно-пушистое моего излюбленного подосинового цвета, и я не сразу заметила, как это чудо оказалось на мне и мы вместе с ним отражаемся в высоком, до потолка, зеркале. Дальше все в тумане, помню только, что теткин визг не прекращался до конца представления, и, даже заворачивая купленную дубленку в пакет, она все продолжала демонстрировать особенное свойство замши менять цвет от темного к светлому, разглаживая ее в разные стороны.
Следующую неделю мы с Мехом провели в Италии. Тоже много разных чудес повидали,
но и о своем меховом сокровище, дремавшем в чемодане, я не забывала.
Вторая примерка произошла через полгода, в начале зимы и полностью меня удовлетворила.
В ту зиму морозных дней было до смешного мало, и мне удалось всего несколько раз в небрежно накинутой дубленке удивить друзей и знакомых. Но и этих нескольких раз хватило, чтобы обратить внимание на легкое несоответствие красоты и удобства.
Пошло несколько зим. За ними еще несколько лет. Дубленка, моя последняя робкая надежда в состоятельность выбора, с пугающим смирением висела в шкафу.
Ей было трудно из темного шкафа замечать перемены моей жизни, поэтому я иногда выносила ее на свет. Я погружала руки в пушистый мех, разглаживала в разные стороны ворсинчатую поверхность замши и в очередной раз примеряла ее перед зеркалом в надежде, что шея моя укоротилась, плечи приобрели невиданный размах и вес дубленки долгожданно распределился по всему туловищу.
Однажды, когда выросли уже все мои дети, я пошла в шкаф, сняла дубленку с вешалки, отпорола пушистый мех и расчетвертовала ее по швам, отделив с особенным сладострастием капюшон, на котором она свисала с моей бедной головы все эти редкие дни наших безутешных свиданий.




О МОСКВЕ

В Москве нет нищих. Только изредка у вокзалов и в сифонящих ледяным переходах можно увидеть лежащих на брюхе неподвижных чёрных собак. Если подойти ближе, становится видно, что лежит закиданный тряпьем человек с протянутой лапой. Но ближе никто не подходит. Хорошо одетые москвичи спешат по своим делам.

Сами же собаки в метро уже не ездят, а спасаются по кладбищам, где ещё можно украсть оставленное мертвым съестное.

Сильно пьяных в метро мало. Наискосок от меня ехал хорошо принявший на грудь огромный мужик с двумя китайскими сумками в клетку. Пошарив в недрах одной , он извлек бутылку выпитой наполовину водки, небрежно заткнутую грязной бумагой. Но прикладывался так часто, что мог и вовсе не затыкать. Наконец, из другой сумки он к изумлению моему извлек кисть винограда и через раз отрывая по ягодке с понятием закусил, после чего рухнул на лавку и принялся что-то усердно тыкать в телефон.

В Шереметьево столько китайцев, что мне стоило больших усилий поверить, что самолет приземлился в Москве. Они сидят на полу и укладывают в коробки разворошенные на досмотре бледно-желтые бугристые фрукты, похожие на айву. Мне хотелось убедиться, точно ли это айва, но тут я увидела встречавших меня Мумрика и Ирочку и так обрадовалась, что про айву забыла.

Лечу в Москву

А на прошлой неделе моя старшая принесла мешок ненужного постельного белья и там я обнаружила две простыни, каждая из которых была моего любимого цвета. Размера же они были такого, что мне ничего не стоило в них заблудиться. Однако я не отказалась от слетевшей на меня бредовой мысли сварганить из этих двух простыней юбку, да не простую, а двойную - так эта идея выглядела особенно смешно. Я не уверена, что это сооружение можно использовать в мирных целях, но его постройка весьма скрасила ненавистные сборы, которые теперь с полным правом отложились на последний день!)

Выставка в Москве

Выставка акварелей в Москве моего брата Алексея Неймана. Вернисаж 6 апреля в 17 часов.

Адрес: Дом русского зарубежья. Нижняя Радищевская, дом 2. Метро Таганская (кольцевая).

Выставка продлится до 15 мая.

Приходите кто хочет! Передавайте от меня привет.
Image may contain: food

СТАРЫЕ ПИСЬМА

Эти письма написал моему папе его учитель Лазарь Ефимович Меерович. Это был очень просвещенный человек, получивший образование в Европе. Он учил моего папу, тринадцатилетнего еврейского мальчика , отец которого был раввином, самым разным наукам, среди которых были история и литература, математика и иностранные языки. Это было примерно в 1925 году на Украине в городе Гайсине. В 28 г. папа уехал учиться в Москву и только после войны они опять нашли друг друга.
(Миша – брат папы, Алик – мой старший брат, девочки – я и моя сестра, близнецы).

ПИСЬМА УЧИТЕЛЯ МЕЕРОВИЧА
12 апреля 1959 г.
Не обижайтесь на меня, дорогой Наум Исаакович, за мой запоздалый ответ. Я все время болел, и только сегодня почувствовал себя в силах взяться за перо.
Большое спасибо Вам за письмо. От него и, в особенности от подписи “Нюма из Ладыжина” повеяло на меня родным ветром дорогих моей памяти мест, событий, лиц. Я вспомнил Вашу семью, Вашего дедушку, бабушку, отца и мать. Я их ведь очень любил. Хотя я и дедушка Ваш были, как оказалось, антиподами, но я его очень уважал, да и он относился ко мне дружески. Глубоковерующий, он все же относился терпимо к инакомыслящим. Я очень часто заходил к Вам даже тогда, когда мы уже не жили в соседстве с Вами. И представьте себе мое удивление, когда однажды, роясь по своему обыкновению, в книжном шкафу, стоявшим в большой комнате, я нашел там «Море невохим” Маймонида и “Гакузри”. Хотя Маймонид был почитаем почти всеми поколениями раввинистов, хасиды его не жаловали. А «Гакузри” – тем паче.
А Ваша мать! Своим умом и восприятием жизни она могла бы быть украшением любого дома. Почему-то чем старше становишься, тем с большей теплотой вспоминаешь старых знакомых, друзей и близких. Но это уже относится к области философии.
Теперь обо мне и моих близких –коротко (когда-нибудь, если суждено нам еще свидеться, расскажу подробнее).
В эвакуацию мы уехали вшестером: я, жена, ее мать и трое детей. Обратно приехал я один, и то – больной, несчастный. Жена и ее мать умерли на обратном пути. Двух детей мне посчастливилось проездом через Пензу отправить на время в железнодорожное училище. Именно посчастливилось, потому что иначе они погибли бы вместе со мной. Старшая дочь осталась в Алма-Ате, куда она поехала еще в 1942 г. продолжать свое образование. И возвратился я в Гайсин, как я уже сказал, один, опухший, оборванный.
В школу вернуться в таком виде я не мог, и я пошел в местный колхоз бухгалтером.
Вскоре я вызвал к себе младшую девочку, сын переехал из Пензы в Уфу и поступил в железнодорожный техникум, старшая дочь перевелась в Уманский С-х институт и часто приезжала ко мне.
Но годы прошли, и дети опять рассеялись: сын служит офицером на Дальнем Севере, старшая дочь замужем и живет со своей семьей в Актюбинске. При мне только моя младшая дочь, она работает в библиотеке (заведует) при Гайсинском Доме офицеров.
Я через некоторое время возвратился было в школу, но, поработав в ней еще года четыре, оставил ее совсем и вышел на пенсию.
Да, я забыл сказать, что в 1948 году я вынужден был вторично жениться на простой, но хорошей женщине.
А мое здоровье? Не могу им похвалиться: на меня ополчился легион болезней во главе с гипертонией.
Неизменным моим другом осталась книга, но глаза мне тоже начинают изменять.
Да, закат дней моих не очень красочен.
Вот все, о чем я мог написать в первом (надеюсь, что оно не будет последним) письме к Вам.
Я очень хотел бы знать (не из простого любопытства), как вы оба, Вы и Миша прошли этот кусок тяжелого пути. Вероятно, нелегко Вам пришлось.
Я жду писем от Вас и Миши. Я его хорошо помню и люблю.
Теперь относительно книг Фейхтвангера. Я его с интересом читаю (я свободно читаю по-немецки). У меня имеются на немецком языке следующие его произведения: ( около десяти названий по-немецки). Я был бы бы очень благодарен, если бы Вы смогли прислать мне кое-что из недостающих мне его произведений.
Кроме того, я хотел бы заручиться Вашим соглашением закупать для меня кой-какие книги на иностранных языках, о которых я буду Вам писать в следующих письмах. Деньги на это буду переводить по мере надобности.
Я, например, был бы очень благодарен, если бы я мог через Вас приобрести Лессинга «Nathan der Weise». Он мне очень нужен.
На этом закончу – мне еще трудно писать.
В ожидании Ваших писем ( и от Миши) целую Вас.

Мрй адрес: Гайсин, площадь 1-го Мая, Елиазар Ефимович (Лазарь Ефимович) Меерович.

17 июня 1959 г.
Дорогой Наум!
Какой подарок! Я обрадовался Лессингу, как радуются вдруг найденному после долгих лет разлуки, другу. Ведь он был кумиром многих поколений еврейской ( да и не только еврейской) молодежи, задыхвшейся в затхлой атмосфере средневековья, господствовавшего в еврейской среде, когда среди других народов соловьи Просвещения уже заливались во весь голос. Борьба Лессинга за веротерпимость, за свободную науку, за братство народов - еще задолго до родоначальников марксизма – притягивала к нему сердца лучших людей. И мое сердце, сердце шестнадцатилетнего мальчика, тоже было пленено им, крестным отцом и другом отца еврейского Просвещения Моисея Мендельсона.
Следовательно, о моей благодарности тебе говорить не приходится. В одном только я не согласен с тобой. Для меня большой, неоценимый подарок уже то, что ты его достал и переслал. Но стоимости книги я никак не могу зачесть в подарок. Это очень большие для тебя деньги (вероятно, около 60 руб.). Я ведь понимаю: раз твоей жене приходится еще работать в детском учреждении, то у вас сотнями еще не кишит. И поэтому договоримся так: стоимость Лессинга через пару дней вышлю тебе денежным переводом плюс еще несколько рублей, чтобы достать для меня еще кой-какие книги. И вот эта услуга от времени до времени доставать для меня интересущие меня книги – заслужит мою самую горячую благодарность.
Теперь относительно книг, которые тебя интересуют. По-моему, у меня в данное время очень мало таких книг. Ведь я два раза терял библиотеку: в гражданскую войну и в 1941 г. Пропали очень ценные книги.
А своими, более чем скудными знаниями, я готов делиться со всеми, кто только ими интересуется, тем более с тобой. Спрашивай – и в силу возможности и памяти постараюся отвечать.
О моей поездке в Москву – мысль для меня очень заманчивая, да едва ли выполнимая: летом голова дьявольски болит от жары, осенью кости нестерпимо ноют от сырости, а зимой спина моя не терпит холода.
Конечно, мне очень хотелость бы видеть тебя и Мишу, познакомиться с вашими домочадцами. Поживем – увидим.
Как вы живете? Не хочу быть назойливым, но меня интересует ваша жизнь во всех ее бодробностях.
Опять приходится просить извинения за столь поздний ответ. Виноваты в этом болезненное состояние, из которого не вылезаю уже несколько месяцев, и еще кое-какие другие причины.
Надеюсь, что ты не обидишься и, несмотря на все, будешь убежденным, что мое сердце с вами.
Целую вас всех.
Ваш Лазарь.

6 ноября 1959 г.

Дорогой Наум!
Нехорошо с моей стороны, что так долго задержался с выражением благодарности за фотографии и книги. Фотография очень понравилась мне и всем, перед которыми я ею похвалился, а хвалился я ею перед всеми моими знакомыми.
Относительно книг я тоже не знаю, как выразить всою благодарность тебе. Лессинг и Спиноза! Когда-то они у меня стояли рядом на самом почетном месте. И сейчас, к концу моих дней, я их опять имею вместе. Большое тебе спасибо, дорогой Наум! У Лессинга почти весь третий том написан под влиянием Спинозы. Самое лучшее, что у него есть – это от Спинозы. Конечно, это мое личное мнение. Хорошие жили на свете люди, и я иногда чувствую некоторое удовлетворение в том, что я их знал (их сочинения, конечно), знаю, любил и люблю еще и сейчас.
За Фейхтвангера тоже большое спасибо. Я его последнее время перечитываю и мне кажется, что я теперь лучше в нем стал разбираться. Не то, что я в нем разочаровался, но мне яснее стала манера его письма, его художественные средства. Если ты его много читал и критически относился к нему, интересно было бы знать твое мнение о нем.
Относительно обуви – я могу тебя только благодарить, но воспользоваться твоей добротой нет нужды. Я так мало топчу землю и так легка моя поступь, что купленной года три назад обуви мне еще хватит на пару лет. Но меня интересует, какое отношение ты имеещь к обуви? Меня вообще интересует, где ты работаешь, по какой специальности, много ли зарабатываете, ты и жена?
О моей поездке в Москву. Такое желаие у меня в последнее время назревает: съездить в Москву на четыре-пять дней. Можно ли достать обратный билет своевременно? Задолго ли его надо заказывать? Конечно, квартирный вопрос тоже интересует. Можно ли эти дни пробыть так, чтобы никого не стеснить? Конечно, это очень заманчиво побыть с Вами всеми вместе. Напиши свое мнение и мнение Миши и Ваших жен на этот счет. Я мог бы совершить эту поездку к 7 ноября. Рискованно, не правда ли? Можно застрять!
Очень прошу передать мой привет Лене Басиной. Я ей очень благодарен за память. С удовольствием повидаюсь с нею и с Шувом, когда приеду в Москву.
Жду твое письмо, Наум, и твои соображения.
Ваш Лазарь.

9 апреля 1960 г.

Дорогой Наум!
Пора уже ответить на поздравление и подарок, давно пора..
Мне не хватает слез, чтобы выразить всю глубину моей благодарности. Я не в силах описать, как я обрадовался шеститомнику Гейне. Я давно мечтал о нем. Я Гейне очень любил в молодости. И представьте себе, как я был приятно поражен, когда, открыв первый том, я сразу наткнулся на песню – введение в «Путешествие на Гарц». От этой песни на мое старое сердце повеяло весеним ветром моих юных, восторженных 16 лет, когда я впервые прочитал это стихотворение в оригинале. (стихотворение по-немецки).
Какая музыкальность стиха! Бриллиант чистейшей воды в оправе Челлини!
И прочитал я эту песню раз, и еще раз, и еще два раза. Целый день я был под ее впечатлением. Она не давала мне покоя и вечером; и ночью, когда все в доме уже спали, чтобы не будить их, я вышел на улицу спящего местечка, забрался в укромный уголок (чтобы случайный прохожий не принял меня за пьяницу или сумасшедшего) и начал громко декламировать эти удивительно простые и музыкальные стихи. Я читал, а душа моя аккомпонировала на нежнейших своих струнах, а слезы, слезы восторга и преклонения перед чародеем слова лились из моих глаз.
Я тебе описал первое мое восприятие Гейне, чтобы ты понял, насколько велика моя благодарность за этот благородный подарок.
Я понимаю, Наум, что ты несколько обижен тем, что ты стороной должен был узнать о моем «юбилее». В следующем письме я тебе это объясню, и ты меня поймешь.
Чтобы не задержать еще больше письма, кончаю просьбой передать всем моим друзьям Гайсинчанам и Ладыжинцам, помнящим меня и вспоминающим меня с дружеским чувством, мою благодарность и любовь.
Я считаю, что в середине июня не будет никаких препятствий у меня съездить в Москву, чтобы свидеться с вами. Напиши мне только, пожалуйста, удобно ли это время для приезда, будете ли вы все на месте и т.д.
Привет твоей семье.
Почему Миша не пишет?
Твой Э.Меерович.

5 ноября 1960 г.

Дорогой Миша! Давно прошли все сроки ответа на твое письмо. Виноват ли я в этом? Хорошо было бы, если б ты усвоил взгляд Наума на мою неаккуратность в переписке. Ему, видно, понятны причины моих запоздалых ответов и он даже просил меня не беспокоиться. Хотя мой долг перед тобой уж очень велик, но ведь мои письма к Науму имеют отношение и к тебе.
Я готов ответить на твои вопросы относительно моих братьев и сестер. Спасибо за проявленный интерес.
На моей памяти нас было 8 братьев и сестер, из которых в живых сейчас четверо. Остальные погибли: старший брат Исаак и сестра Лиза, судьба которой тебя интересует, погибли во Франции от рук нацистов; сестра Крысел (старше меня) погибла к концетрационном лагере под Одессой в 1942 году; младший брат Миша пропал еще в 1922 году.
Из живых – одна сестра, Блюма, живет в Перове (под Москвой) с семьей, зубной врач; вторая сестра Бетя работает врачом в Москве; брат Давид работает преподавателем в средней школе в 150 км от Москвы.
Как мне живется – тебе, вероятно, уже известно из моих писем к Науму. Мой век уже скоро на исходе( мне в марте 1960 г. минет 70 лет), но большого удовлетворения от жизни я так и не чувствовал еще.
А у тебя что слышно? Где работаешь? Как зарабатываешь? Как твоя семья? Меня все это очень интересует.
Относительно Ладыжина я пока писать ничего не могу – давно там не был. На днях я думаю туда съездить – побуду на кладбище, поищу родные могилы (к которым я отношу и могилы близких Вам людей), поговорю с оставшимися из старожилов – и тогда я тебе напищу подробно.
Привет твоей семье.

25 июля 1960 г.

Дорогой Наум! Твое письмо я получил и очень за него благодарен. Ведь не ты должен был написать первым, а я. Извини уж ты меня!
Дело в том, что из Москвы я сбежал в предчувствии надвигающейся моей болезни. И, действительно, приехал я в Гайсин уже совсем больным, с сильной головной болью, оставляющей после себя, обыкновенно, апатию и еще кой-какие неприятные явления. В эти явления входит также упорное нежелание брать перо в руку. Но эта полоса уже проходит.
Несколько дней тому назад я тебе отправил бандеролью две книги о Гетте. Первая книжка – документальная и, поэтому, потрясающая. В ней имеется немало страниц, не уступающих своей трагичностью самым трагическим страницам «Иосифа» Фейхтвангера.
К этим двум книжкам я прибавил еще книжонку Шолом-Алейхема. Это анекдот, рассказанный гениальным мастером.
Теперь об обещанной тебе библиографии. И Ренан, и Штраус потеряли теперь свою актуальность. Одна книжка в свое время (лет 45 назад) произвела на меня сильное впечатление. Это «Bibel und Babel» Делитча. Но, сомневаюсь, можно ли ее сейчас легко достать.
Недавно я приобрел очень интересную книжонку (все по тому же вопросу) о находках в районе Мертвого моря. Если ты ее в Москве не достанешь, я тебе ее пришлю (на время).
Твоя жена и девочки, вероятно, возвратились уже в Москву. Передай им мой привет. Пусть девочки все-таки напишут. Пусть их не пугает ни почерк, ни неумение излагать свои мысли.
А сын? Вероятно, тоже скоро будет дома, если до сих пор его еще нет. Обещания его не забыл. С большим интересом жду его зарисовок. Мне сейчас нужны были бы портреты стариков-евреев (особенно, характерные). Если у него такие имеются, я был бы им очень рад, (даже взаиммообразно).
Сегодня я приобрел «На Днепре» Бергельсона в русском переводе. Оказывается он погиб только в 1952 году!
На этот раз достаточно.
Привет твоей семье от меня и моей жены.
P.S. От Москвы я в этот раз очень мало получил. Увы! В моем возрасте возможности уступают желаниям.

9 января 1961 г.

Дорогой Наум!
Поздравляю тебя, всю твою семью, Мишу с его семьей с Новым годом и желаю вам всем долгих лет жизни, успеха и счастья и мира на земле.
За свое долгое молчание не стану извиняться – это вызвало бы у тебя только недоверчивую улыбку. Вместо этого я приподыму лишь край завесы над некоторыми обстоятельствами моей жизни. И ты меня пожалеешь и, безусловно, извинишь.
Дело в том, что уже около года меня преследует ужасный призрак слепоты и этот призрак угнетает меня, выводит из равновесия, лишает меня покоя, наводит апатию. Зрение мое стало катастрофически падать, стало трудно читать, писать. Запретили читать даже газету. Принимаю лекарства. Врачи хоть и обнадеживают, но пока ничего хорошего.
Теперь представь себе мое положение, когда хочется читать и вспоминаешь, что нельзя. А если рука потянется к книжке или перу, так сейчас же поднимается крик, гвалт. Жена кричит:»Как же так можно! Почему ты не жалеешь ни себя, ни меня?»
На крики жены прибегает квартирохозяйка и тоже читает мне нотации:
- Как вам не стыдно! Вам нельзя читать – не читайте. Небо от этого за землю не упадет. Мой сын - врач с порядочным стажем и хорошей репутацией, а книг он никогда не читал, даже по медицине. Он говорит, что от книг только пыль в квартире. Продайте все книги, если найдутся охотники, а если нет, раздайте их даром. И пыли меньше, и вам легче.
Вот так обстоят мои дела.
А у тебя что слышно? Как твоя работа, твои заработки? Как растут твои дочери? Повзрослели? А сын? Как его занятия? Как продвигается портрет твоей матери? Очень хотелось бы его видеть.

На днях в гайсинском книжном магазине появился «Дневник Анны Франк» в русском переводе и быстро исчез, и я не успел приобрести – был прикован к постели. Нельзя ли через тебя достать эту книжку? Что ты теперь читаешь? Есть ли что-нибудь интересное на Московском книжном рынке?
Пожалуйста, напиши подробное письмо. В моем положении письмо искреннего друга – большое утешение.
Целую вас всех.
Окончание следует.

Осенние букеты

Осенью можно быстро построить огромный букет из маленьких сиреневых цветочков, сидящих гроздьями на ветках невысоких кустарников. Отломишь несколько веточек - и в вазу. И любуешься, не выходя из дома.
Постоят цветочки, похлопают сиреневыми глазками, смотришь - а уже все облетели.
Я смотрю на голые веточки и говорю - ёк цветочкам. Я знаю с детства это "ёк", наши татарские соседи заменяли им слово "нет". Не вся их семья, а только старики - бабушка и дедушка в мягких кожаных сапожках. А молодые - Фая и Володя, говорили по-русски чисто.
Они занимали одну из двух комнат в квартире, которую через много лет человек, похожий на Березовского, ловко разменяет и поселится в ней. А тогда, когда мы с сестрой были еще небольшими девочками, никто не знал, какая у этих квартир, и у этого дома цена. Нашей семье из пяти человек просто дали вторую комнату в этой квартире вместо кособокой сокольнической в девять метров. Новая комната была огромная - 21 метр, И мы там жили с большим комфортом, и родителям, говорившим в нужные минуты на идиш, совсем не мешала быстрая курлыкающая речь из соседней комнаты. Они принадлежали к удивительному поколению всем довольных людей. Они никогда ни на что не жаловались. Только остро не хватало денег.
А к нашим татарским соседям часто приезжали родственники из Казани и мы с Розкой увидели, что татары - не все дворники, живущие в нашем доме в полуподвальных этажах, c дочкой одного из которых мы учились в третьем классе и он помогал нам решать задачки по арифметике.
Приезжал из Казани Максуд - необыкновенно красивый и веселый профессор физики из Казанского университета. Надо ли говорить, что мы влюбились в него моментально и дежурили у дверей нашей комнаты, чтобы не пропустить драгоценных минут с ним общения. Он выходил на нашу общую кухню и с удовольствием болтал с нами, и я до сих пор помню, как у меня замирало сердце от его особенного восточного голоса. Через много лет меня угораздит влюбиться в такой же восточный голос, забыть который было уже намного труднее.
И вот, выбрасываю я сухие цветы в мусор, а Мишуля, стоящая рядом, говорит - поёкли цветочки.

Про Италию

27 сентября

Обнаружила я висящую много лет в темном углу за шкафом фотографию и захотелось мне художественно описать то далекое время, когда фотография эта была снята, и маленькое кафе в Венеции, во внутреннем дворике которого я случайно наткнулась на шероховатую розовую стенку с чахлым цветком в старом горшке. И я написала о времени, людях и разнообразных смешных эпизодах, сопровождавших путешествие в Италию, к нашим друзьям в город Турин.

Написать -то я написала, даже перечитала несколько раз с немалым одобрением, как вдруг напало на меня необъяснимое отвращение к этому вполне безобидному тексту. А заодно и к самой идее привычно спасаться в откровениях. Надеюсь, что отвращение носит временный характер, и я с усиленным удовольствием буду и дальше резвиться в сетях, прихрюкивая от счастья.


28 сентября

Я, конечно, отторгнутый мной текст воспроизводить не буду, не в моих это правилах, скажу только, что путешествие было рассчитано на две недели - одна в Москве, другая - в Италии. Та, что в Москве, тщательно записана моей тогда еще подслеповатой рукой, и я, пожалуй, покажу ее, хотя и не думаю, что записи эти имеют цену. Впрочем, время прошло, и теперь любой звук из прошлого становится интересным.
Что касается Италии - можно ли сказать словом об этой волшебной стране? Но о людях можно говорить бесконечно, и мне повезло узнать итальянскую семью, живущую на высокой горе в доме, похожем на замок, Услышать пение отца Элианы Джованни, сорок лет пропевшего в Ла Скала, испытать необыкновенное родственное тепло. И вот небольшая история о Джузеппе.

Состояла семья из отца семейства, Джузеппе, его жены Элианы и троих почти взрослых сыновей. Определил моего мужа в это семейство его приятель, Гарик Степанец, с которым он в 1988 году в Италии ждал американской визы. Когда приятель получил визу, а Мех не получил и лишился всех пособий, Гарик отвез Меха к своим друзьям в Турин, где Меха моментально усыновили, и где он такж е быстро освоил итальянский.

С Джузеппе - Беппе, Гарик подружился в Москве, куда Беппе приезжал по работе и, однажды, сильно заболел и попал в больницу . Когда он благополучно оттуда вышел, самой любимой была история про кашу, память о которой он сохранил на всю жизнь.
Беппе, как иностранца, определили в отдельную палату, которую живо соорудили из небольшого подсобного помещения для хранения белья. Помещение имело сквозной проход, через одну дверь которого с большой кастрюлей, любовно прижатой к животу, заходила раздавальщица и огромной половешкой бухала в глубокую тарелку, стоящую на тумбочке, серую студенистую массу, продолжавшую качаться уже после исчезновения женщины с кастрюлей.
Беппе осторожно относил тарелку в сортир, который по счастью, находился вместе с душем в бывшей бельевой, вываливал содержимое в унитаз и едва успевал возвратиться на место, как опять заходила женщина с кастрюлей и, обрадованная хорошим аппетитом пациента, плюхала добавку, как потом узнал Беппе, геркулесовой каши, не оставляющей при вываливании никаких следов, вследствие чего сразу становилось ясно, с каким удовольствием голодающий иностранец вылизывал тарелку.
И вот тогда Гарик действительно спас Беппе от голода, покупая ему на рынке еду. После чего они очень сдружились, тем более, что Гарик, кроме итальянского, знал еще около десятка разнообразных языков.

Вот какие огурцы...

В 1919 писатель Ефим Зозуля написал рассказ об Аке и человечестве. Рассказ был напечатан в томе первом, зачитанным до дыр и умело переплетенном, так что узнать, сколько всего томов сочинений Зозули было напечатано издетельством «КРУГ» Москва – Петербург в 1923 году, весьма затруднительно, разве только попытаться содрать намертво прикленную хорошим старинным клеем бумагу, похожую на размытый слезами коричневый могильный мрамор.



Между безымянной обложкой и текстом рассказа имеется страничка, на одной стороне которой вся вышеизложенная информация, а на обратной, в верхнем левом углу, объявление:
«Право перевода и перепечатки закреплено за издательством.
По всем делам, связаным с названным правом, следует обращаться к Изд-ву Артели Писателей «КРУГ», Москва, Леонтьевский пер., 23.»

Так что, если кому интересно расширить сведения о праве перевода, могут обратиться. А также узнать подробности личной жизни абсолютно прекрасного писателя, который "После войны был основательно забыт."