Category: россия

ЧАСЫ С КУКУШКОЙ

Жил да был один мой родственник. Но во время события, о котором я собираюсь рассказать, он был родственником другой семьи, где росла небольшая девочка Галька.
Это уже потом, когда судьба уготовила ему встречу с моей сестрой, его близкий друг, тоже, между прочим, состоявший с упомянутой семьей в близком родстве, прямо заболел от зависти, увидев ее. На что мой, уже почти состоявшийся родственник, намекнул ему, что имеется еще одна, точно такая же, сестрица. И карусель закрутилась. Но этот сюжет к нашей истории имеет самое косвенное отношение.
А что до события, то оно произошло в самом центре Москвы на нынешней Маросейке, где проживал тогда мой будущий родственник. Назовем его М.
Однажды М. пошел в зоомагазин и купил там в подарок небольшой девочке Гальке аквариум с двумя хомяками.
Он вообще был (и есть) большой любитель дарить разные необыкновенные вещицы. Перед хомяками, к примеру, он сам сложил из карандашей домик с крылечком и часами, из которых выскакивала и кукукала кукушка.
Первое время хомяки очень забавляли Гальку, но, оказавшись случайно разнополыми, они стали быстро размножаться не учитывая скромные габариты квартиры.
Тогда М. сложил хомяков в просторные карманы своего китайского плаща (в Москве тогда были в моде эти китайские плащи двух цветов - дождливо-серого и рвотно-песочного) , пошел в скверик у памятника героям Плевны, сел на скамейку и незаметно под эту скамейку выложил из карманов хомяков.
Через некоторое время, проходя мимо, он услышал разговор двух дворников о появившихся в сквере множестве нор, а еще через месяц галькин дед, большой любитель шахматных турниров в сквере, жаловался по телефону приятелю - развелись, понимаешь, мелкие такие, играть не дают, мыши не мыши... А, вот, вспомнил - хуяки!

ШТАНДЕР 2


Дубленка
Действие последнее

Впервые после эмиграции я оказалась в Москве в 1992 году. Тогда уже все было можно, нельзя только было оживить мою сестру, неожиданно и нелепо ушедшую из жизни в тёплый июльский день. Я успела только на похороны. Через две недели я улетела и все это время ее детям казалось, что мама ещё рядом.
А та дубленка, успевшая согреть мою сестричку, бесследно исчезла.

Прошло семь лет и я снова в Москве. За это время произошло много перемен и в моей жизни, и в жизни оставшихся в Москве близких. Меня уже не томили пустые страсти несбыточных желаний, но мужу моему Меху, с которым мы тогда провели неделю в Москве, захотелось меня порадовать и с его школьным приятелем, ученым биологом, быстро освоившим частное предпринимательство, мы потащились на рынок «Динамо», где можно было купить все. Когда-то рынок был стадионом и я туда водила на фигурное катание маленькую Алиску. Недалеко от стадиона находился магазин «Речник», где продавались уложенные в высокую гору неслыханного размера сатиновые бюстгалтеры, по мнению Меха, для русалок. Еще был отдел наградных знаков и я любила рассматривать там матросские пуговицы с якорями и маленькие золотые звездочки.
Рынок Динамо в 2000-м году больше всего напоминал Вавилонское столпотворение, от которого я моментально одурела. Надо сказать, что для потери соображения мне любая торговля подходит, и, когда прямо у моего уха раздался визгливый призыв купить дубленку, я с сомнабулическим спокойствием последовала за теткой, на все лады расхваливающей свой товар. Как заядлый фокусник она вертела, мяла и подбрасывала что-то волшебно-пушистое моего излюбленного подосинового цвета, и я не сразу заметила, как это чудо оказалось на мне и мы вместе с ним отражаемся в высоком, до потолка, зеркале. Дальше все в тумане, помню только, что теткин визг не прекращался до конца представления, и, даже заворачивая купленную дубленку в пакет, она все продолжала демонстрировать особенное свойство замши менять цвет от темного к светлому, разглаживая ее в разные стороны.
Следующую неделю мы с Мехом провели в Италии. Тоже много разных чудес повидали,
но и о своем меховом сокровище, дремавшем в чемодане, я не забывала.
Вторая примерка произошла через полгода, в начале зимы и полностью меня удовлетворила.
В ту зиму морозных дней было до смешного мало, и мне удалось всего несколько раз в небрежно накинутой дубленке удивить друзей и знакомых. Но и этих нескольких раз хватило, чтобы обратить внимание на легкое несоответствие красоты и удобства.
Пошло несколько зим. За ними еще несколько лет. Дубленка, моя последняя робкая надежда в состоятельность выбора, с пугающим смирением висела в шкафу.
Ей было трудно из темного шкафа замечать перемены моей жизни, поэтому я иногда выносила ее на свет. Я погружала руки в пушистый мех, разглаживала в разные стороны ворсинчатую поверхность замши и в очередной раз примеряла ее перед зеркалом в надежде, что шея моя укоротилась, плечи приобрели невиданный размах и вес дубленки долгожданно распределился по всему туловищу.
Однажды, когда выросли уже все мои дети, я пошла в шкаф, сняла дубленку с вешалки, отпорола пушистый мех и расчетвертовала ее по швам, отделив с особенным сладострастием капюшон, на котором она свисала с моей бедной головы все эти редкие дни наших безутешных свиданий.




О МОСКВЕ

В Москве нет нищих. Только изредка у вокзалов и в сифонящих ледяным переходах можно увидеть лежащих на брюхе неподвижных чёрных собак. Если подойти ближе, становится видно, что лежит закиданный тряпьем человек с протянутой лапой. Но ближе никто не подходит. Хорошо одетые москвичи спешат по своим делам.

Сами же собаки в метро уже не ездят, а спасаются по кладбищам, где ещё можно украсть оставленное мертвым съестное.

Сильно пьяных в метро мало. Наискосок от меня ехал хорошо принявший на грудь огромный мужик с двумя китайскими сумками в клетку. Пошарив в недрах одной , он извлек бутылку выпитой наполовину водки, небрежно заткнутую грязной бумагой. Но прикладывался так часто, что мог и вовсе не затыкать. Наконец, из другой сумки он к изумлению моему извлек кисть винограда и через раз отрывая по ягодке с понятием закусил, после чего рухнул на лавку и принялся что-то усердно тыкать в телефон.

В Шереметьево столько китайцев, что мне стоило больших усилий поверить, что самолет приземлился в Москве. Они сидят на полу и укладывают в коробки разворошенные на досмотре бледно-желтые бугристые фрукты, похожие на айву. Мне хотелось убедиться, точно ли это айва, но тут я увидела встречавших меня Мумрика и Ирочку и так обрадовалась, что про айву забыла.

Вот какие огурцы...

В 1919 писатель Ефим Зозуля написал рассказ об Аке и человечестве. Рассказ был напечатан в томе первом, зачитанным до дыр и умело переплетенном, так что узнать, сколько всего томов сочинений Зозули было напечатано издетельством «КРУГ» Москва – Петербург в 1923 году, весьма затруднительно, разве только попытаться содрать намертво прикленную хорошим старинным клеем бумагу, похожую на размытый слезами коричневый могильный мрамор.



Между безымянной обложкой и текстом рассказа имеется страничка, на одной стороне которой вся вышеизложенная информация, а на обратной, в верхнем левом углу, объявление:
«Право перевода и перепечатки закреплено за издательством.
По всем делам, связаным с названным правом, следует обращаться к Изд-ву Артели Писателей «КРУГ», Москва, Леонтьевский пер., 23.»

Так что, если кому интересно расширить сведения о праве перевода, могут обратиться. А также узнать подробности личной жизни абсолютно прекрасного писателя, который "После войны был основательно забыт."

Не выходя из дома 3

Начну с того, что на кухонной полке я обнаружила небольшую баночку с медом. Я понятия не имела, откуда эта баночка взялась и, острожно ухватив ее двумя пальцами, стала расссматривать. И вдруг, словно кто-то цапнул по сердцу, - название места, где был сделан мед. Город Гайсин.Collapse )

Мой брат

18 января у моего брата день рождения. И я даже не знаю, что ему пожелать, потому что он так живет на свете, как может жить только очень счастливый человек! Как хорошо, что он старше меня! У меня все еще есть возможность на правах младшей восхищаться им и радоваться, как в детстве, каждой минутой общения.
Завтра ему устроят день рождения в Москве, а через три дня он будет уже здесь и я, конечно, испеку наш любимый лимонный пирог. И вот еще небольшая история про моего брата. У меня таких историй не так много, разница в семь лет была значительной,  но случилось невероятное, и мы втроем - мой брат Аличка, его жена Лиля и я поехали в Малаховку кататься на лыжах. Я хорошо помню, что мне было восемнадцать, потому что в тот год у моего брата родилась старшая дочка Аннушка. Каждое мгновение этого дня было для меня волшебным! В электричке мы стояли в тамбуре втроем, я держалась за свои просмоленные лыжи и была на вершине счастья! Все удивительно удачно складывалось в тот день - и солнце, и легкий морозец, и совсем наравне с братом, и, самое главное, настоящие спортивные лыжные штаны! Красные!
Мы покатались на лыжах и пошли к Валерке Понтрягину. Он самый близкий друг Леши и Лили, они вместе учились в Архитектурном. А Валерка жил в своем деревянном доме в Малаховке  и в саду рос барбарис, и мы этот барбарис собрали и сварили кисель. Было так хорошо сидеть в теплой комнате, пить кисель и пошевеливать освобожденными от жестких лыжных ботинок занемевшими ногами. И штаны красные, конечно, добавляли немало удовольствия. И тут мой ненаглядный брат с ужасно виноватым лицом просит меня вернуться в Москву и помочь лилиной маме с Аннушкой.  Я вижу, что ему неловко просить меня об этом, но понимаю, как они устали, и как важно им мое согласие. Конечно, я согласна немедленно покинуть этот чудесный теплый дом, моя уверенность в абсолютном равенстве тает в еще совсем светлом дне, я еду в электричке в Москву, на Соколиную гору, помогать с ребенком. В руках у меня тяжелые отсыревшие лыжи с приверченными к ним ботинками.

весна

VIOLA

У меня в руках прямоугольная, почти пустая, плоская коробочка. Я стараюсь не смотреть на Макса, любимое собачье дитя с умоляющими глазами, и не прислушиваться к тяжелым вздохам стареющей Маруси, разложившей свои черные и белые пятна под кухонным столом. Я единолично выскребаю остатки сыра, закрываю пустую коробку крышкой с жизнерадостной блондинкой, выбрасываю в мусорное ведро, достаю обратно, сажусь за стол и рассматриваю девушку с ее красными губками, голубыми глазками и яркими цветочками на фоне здоровой деревенской пасторали. Странно, что никогда подробно не рассматривала это ангельское изображение, все как-то не до того было. Особенно в полутемном подвале с очередью за академическими пайками, в состав которых неизменно входили круглые баночки виолы с божественным, как тогда казалось, вкусом нежного финского сыра.
Помещение имело входную дверь без указателя и, даже, без ручки. Толкал только тот, кто знал, что за ней.
Однажды, через много лет, что-то похожее было в Италии, когда замечательный человек по имени Виталик водил нас по ночной Венеции и на совершенно узкой, с дверной проем, улочке, открыл незаметную дверцу в роскошный садик с цветущим огромными, светящимися в темноте белыми цветами, черным деревом и огоньками разноцветных гирлянд, под светом которых стало понятно, что мы в маленьком гостиничном дворе.

Пайки выдавали согласно живой очереди из шоферов, прислуги и нескольких представителей собственно академиков или их жен, забредших в подвал по неизвестным науке соображениям.
Ни один из членов моей семьи в то время не обладал вышеперечисленной профессией и мы были подпущены к кормушке благодаря старичку-академику, с семьей которого, не нуждавшейся в пайке, нас связывало что-то вроде общих страстей, кипевших на медленном огне многолетнего отказа.
Находилась кормушка на Ленинском проспекте, ровно напротив универмага «Москва”, и если удавалось не опоздать, то к обязательному набору продуктов в виде докторской (не путать с городской) колбасы, крабов, разнообразных склянок, редких круп и вожделенных баночек с блондинкой, можно было прикупить огромный, из толстой серой бумаги пакет, ловко свернутый в виде стоящей на закрученном свином хвостике воронки. Пакет был наполнен воздушными, горячими, самыми вкусными на свете малюсенькими пирожками с мясом.
И если спросят меня, была ли я довольна жизнью в тот последний мой год в России, я скажу – я была счастлива! Особенно в те дни, когда мой будущий муж привозил меня за пайком на автомобиле.
Мы выходили из подвала на весенний, перемешанный с грязью Ленинского проспекта, тающий снег и, обжигаясь, жрали пирожки, сталкиваясь руками в полупустом шершавом пакете. Вечерний воздух, теплый и неподвижный, какой бывает в это время только в Москве, медленно темнел вокруг нас и был наполнен бездумной радостью начинавшейся весны.