?

Log in

No account? Create an account

КУРЬЁН БУЛИНЫЙ

публичный дневник Маргоши

Entries by category: транспорт

Память о путешествиях
buroba


УСТЬЕ КУБЕНСКОЕ

"От монастырских косогоров широкий убегает луг."

Мне было двадцать. Мои родители ничего обо мне не знали. Себе я тоже не была знакома и, только встречаясь глазами с отражением, понимала, что у меня нет шансов стать как все. Мне казалось невозможным, что люди не замечали моего сумашествия.
Про первый байдарочный поход мои родители тоже ничего не знали. А если бы узнали – никогда бы я не увидела Вологодский край.
Бедные наши дети! Им бы не удалось с современным уровнем связи так легко врать.

В нашей экспедиции участвовали три байдарки, и кто в них сидел, - теперь уже совсем неважно. Важно только то, что плавать я до сих пор не умею и по этому случаю к байдарке была привязана специальным, быстроразвязывающимся узлом, черная автомобильная камера.
До Вологды доехали на поезде, от Вологды на пароходе доплыли до Устья Кубенского и ночевали там в доме не то колхозника, не то рыбака. А утром погрузились на байдарки и отправились в путешествие. Я тогда впервые уселась в байдарку и было неприятно, как обхватила меня через брезент холодная утренняя вода.
Через несколько часов я уже сносно научилась определять лево и право и лихо рулила по Кубенскому озеру. К тому же я ничего не боялась, хотя единственные за все озеро местные мужики на моторке с большим удивлением разглядывали нашу флотилию, плывшую по каким-то, оказывается, опасным барашкам.
А потом начались острова, совсем крошечные, с планету Маленького Принца. Они были сделаны из мельчайшего белого песка, на котором лежали огромные валуны. На негнущихся ногах я выходила из байдарки и падала на теплый песок, который необыкновенно приятно покачивался подо мной.
Вот так мы плыли и плыли, пока не переплыли Кубенское озеро, из которого вплыли в Северо-Двинский канал. В канале было много происшествий, из которых мы удивительным образом вышли живыми. Судьба благоволила нам и не затерла между двух безмозглых барж, и не проткнула в речке Шексне топляками, похожими на черных крокодилов.
После канала был долгий отдых на чудесной зеленой поляне с невиданными белыми цветами. Я наплела из них венки и браслеты на все руки и ноги. Если бы только знала тогда, как хороша была.
Дальше пошли населенные места и на каком-то повороте реки мы переплавились через шлюз, который специально для нас открыли. Пока поднималась вода, успели купить несколько буханок свежего черного хлеба. По высокой воде плыли мимо крепких рубленных домов, наполовину заброшенных. Вологодские люди с доброжелательной сдержанностью кивали и улыбались нам, а удивительный мягкий говорок с неспешным оканьем плыл над нами легким дымком.
В одном из жилых домов мы купили большую стеклянную банку ледяного молока и, сидя на пригорке, с наслаждением его пили, заедая невероятно вкусным черным хлебом.
Я никогда не считала себя счастливой, но теперь мне кажется, что именно такие минуты и есть самое настоящее счастье. И еще раз в моей жизни повторилось и это молоко, и этот черный хлеб и, даже, запотевшая банка, которую ранним владимирским утром тетя Шура несла, обхватив обеими руками. То лето было засушливым, август без единого дождя и жаркий сентябрь, в последний день которого мы с неизменным приятелем Пашкой вскапывали пересохший огород между храмом Покрова на Нерли и измельчавшей за лето речкой. Копали мы, как добрые знакомые тети Шуры, сторожихи Храма, да и в благодарность за ночлег в маленькой пристройке, увешанной сотканными ею дивными панно.
Земля была каменной, но огород был разделен ровно пополам и с каким удовольствием я платила своими мозолями за независимость.
Тетя Шура из Боголюбова с молоком и буханкой теплого черного хлеба застыла на пригорке, с удивлением разглядывая вспаханный огород, и как вкусно и радостно текло холодное молоко в наши разгоряченные глотки. Наудивлявшись, тетя Шура ушла сторожить Храм, в холодном и мрачном нутре которого у нее стоял стол с прибитыми под ним к полу валенками.

Для последней ночевки был выбран небольшой островок, заросший высокой травой. И, хотя, имелось у нас на всю компанию одно ружье, охотников среди нас не было и никто не рассказал нам, что следующим утром открывается охота на уток.
Рано утром под свист пуль, грохотание птичьих крыльев и беспрерывное кряканье, мы подняли весло, на котором развевались белые штаны. Охотники очень торопились и снятие с этого последнего постоя было самым быстрым за весь поход.
На следующий день по прекрасному Сиверскому озеру мы подплыли к Кирилло-Белозерскому монастырю. Дух, конечно, у нас захватило, и бросили мы весла и долго смотрели на это Чудо.
Пока вытаскивали и собирали байдарки, я отправилась на поиски сортира, который нужен мне был до зарезу. Тяжелейшеее испытание в жизни путешественника, попавшего в провинциальный городок с деревянными мостовыми и маленькими уютными домишками со счастливыми кирилловцами. Перед глазами уже поплыла зелень, но вдруг, в самом центре города я увидела жалкое строение, к которому с нескольких сторон были проложены доски. Ступить на доску можно было только в невменяемом состоянии, ровно в котором я и находилась. Обратный путь по скользкой доске был, с вернувшимся сознанием, намного сложнее. К счастью, с доски я не свалилась, а только провалилась одной ногой в мутную трясину.
Впоследствии, вляпавшись в говно, а это бывало со мной часто, обувь бросала, но тут зачем-то несла в далеко отставленной руке любимый башмак из красного вельвета с перепонкой на пуговичке.
Из Кириллова, навьюченные жуткими тюками, протиснулись в автобус и поехали в Вологду, на железнодорожный вокзал, с которого в этот день уходили поезда, набитые отсидевшими срок уголовниками. Живописную картину нашей посадки в поезд моя память не сохранила, но зато я помню, что мне совсем не было страшно, когда после долгих поисков свободного места, я полезла на верхнюю полку и оттуда вдруг протянулись расписные руки. Побродив по вагону, я все-таки нашла свободное местечко, положила на него серую пушистую куртку с капюшоном, сшитую моей сестрой из роскошного старого пальто богатой родственницы, улеглась на нее и проспала до самой Москвы.
В грязном вагоне отворилились окна и в лунном свете под тихую музыку падали звезды. В светлом лесу я была, наконец, одна и никто не мешал мне смотреть, нюхать и удивляться необыкновенному северному миру. Я медленно шла по теплой лесной дороге и в моих ладонях лежали синие ягоды голубики.
16 сентябрь 05.



Исаак Бабель
buroba
Вчера родился мой любимейший писатель - Исаак Эммануилович Бабель.

Отрывок из рассказа Элья Исаакович и Маргарита Прокофьевна:

" - Каждый человек имеет  свои  неприятности,  -  промолвил  Гершкович  и
рассказал о своей семье, о пошатнувшихся делах, о сыне,  которого  забрали
на военную службу.
   Маргарита  слушала,  положив  голову  на  стол,  и  лицо  у  нее   было
внимательное, тихое и задумчивое.
   После ужина, сняв пиджак и тщательно протерев очки суконкой, он сел  за
столик и,  придвинув  к  себе  лампу,  стал  писать  коммерческие  письма.
Маргарита мыла голову.
   Писал Гершкович неторопливо, внимательно, поднимая брови,  по  временам
задумываясь, и, обмакивая перо, ни разу не забыл отряхнуть его  от  лишних
чернил.
   Окончив писать, он посадил Маргариту на копировальную книгу.
   - Вы, нивроко, дама с весом.  Посидите,  Маргарита  Прокофьевна,  проше
пана.
   Гершкович улыбнулся, очки блеснули, и глаза сделались у него блестящие,
маленькие, смеющиеся.


   На следующий день он уезжал.  Прохаживаясь  по  перрону,  за  несколько
минут до отхода поезда Гершкович заметил Маргариту, быстро шедшую к нему с
маленьким свертком в руках. В свертке были пирожки, и жирные пятна от  них
проступили на бумаге.
   Лицо у Маргариты было красное, жалкое,  грудь  волновалась  от  быстрой
ходьбы.
   - Привет в Одессу, - сказала она, - привет...
   - Спасибо, - ответил Гершкович, взял пирожки, поднял брови, над  чем-то
подумал и сгорбился.
   Раздался третий звонок. Они протянули друг другу руки.
   - До свидания, Маргарита Прокофьевна.
   - До свидания, Элья Исаакович.
   Гершкович вошел в вагон. Поезд двинулся."

Про моего папу, про уходящее лето и зайчика.
buroba

Про папу, зайчика и уходящее лето

Был жаркий летний день, наверное, воскресенье, потому что тогда еще не было двух выходных, и мы с сестрой Розочкой и с нашими мамой и папой поехали на дачу в Речник. В те времена это было прекрасное запущенное место, отданное для постройки дач работникам Министерства Речного флота, в котором папин брат, дядя Миша, был большим начальником. И они с нашим папой построили домик, и сад был там яблочный, и крыжовник желтый, сладкий, мохнатый. И нам с Розкой было тогда по десять лет.
Обычно мы ехали на метро до Белорусской, а там на автобусе до Плотины, если у нас был пропуск. На Белорусской было просторно и чисто, кругом продавали цветы, а на площади перед вокзалом стоял большой и добрый Горький с длинными железными усами.
И вот мы едем в автобусе, и остается несколько остановок, и уже через десять минут мы с Розкой будем плавать по-собачьи в дивной теплой Москва-реке с песчанным пляжем, тогда еще не разделенным на мелкие клетушки колючей проволокой.
Вдруг, на предпоследней остановке папа выходит из автобуса и пристраивается в очередь за квасом. Это было так неожиданно и дико, что мама даже сразу не поверила, подумала, что это у нее от жары галлюцинация. А папа делает ей знак рукой, чтобы не переживала и ехала спокойно, а он потом сам на дачу придет. Мы тогда с Розкой тоже очень расстроились, гляда на нашу негодующую маму. А папа напился квасу - жарко-же - и пришел себе на дачу, напевая песенку, в белой шляпе.
Мама потом несколько дней с ним не разговаривала.
Это просто невообразимо, как они вместе прожили жизнь.

А зайчика папа делал из носового платка. Он быстро что-то крутил и завязывал и получался настоящий зайчик с ушами. Совершенно прекрасный зайчик. Папа делал его нам очень часто и этот зайчик, полностью насытив нас своим волшебным появлением, остался в далеком детстве и я забыла о нем. А вчера вдруг вспомнила! Но я никогда не видела, как папа его делал. Я положила перед собой платок и задумалась. А пока я думала, мои руки сами завязали два узелка и еще один, из которого вылезли уши. Это был он, папин зайчик! Я не могла поверить.


Билет на выход
buroba
Но было и веселое - поездка на дачу, в Бронницы, где под босыми ступнями теплые доски веранды, прекрасные мои подружки, которые ухаживали за мной, как две мамы: кормили, заставляли отдыхать в полосатом шезлонге, укладывали спать в свежезастеленную кровать под родное верблюжье одеяло, глядевшее из квадратного окошка белоснежного пододеяльника, большая желтая лейка, из которой так было приятно поливать удивительные цветы, которыми занят весь небольшой, с любовью возделанный, сад. Чего там только нет – всех мастей пионы, из которых бледно-розовые издают самый оглушающий аромат, оранжевые маки с огромными, выкроенными из парашютного шелка, лепестками, множество огородиков с недавно проклюнувшимися овощами и травами, высокие кусты с белыми и пуховыми, похожими на одуванчики, цветами и медленное падение позднего солнца в ветвях старой яблони.
На этот раз сбылась моя давняя мечта и с дачи я поехала на электричке мимо Удельной и Быково, Кратово и Малаховки. Электричка была скоростная и через две остановки я вышла на платформу Выхино, откуда, как мне рассказывали, я должна пересесть в метро и ехать по прямой до Щукинской.
Вместе с толпой, вывалившейся из поезда, я бодро зашагала по заплеванной платформе в подземный переход и, так же, как и все, попыталась пройти через турникет, засунув в его прожорливую пасть билет, на котором оставалась одна поездка в метро. Я никак не могла понять, почему эти поганые турникеты пропускают всех, кроме меня. Постепенно до меня стало доходить, что мой одноразовый билет испортился и мне надо выйти на платформу и купить новый. Я уже плохо соображала от усталости и дикой жары, вдруг навалившейся в этот день на Москву, и, таща тяжелый рюкзак, все ходила и искала кассу и не найдя, спускалась в который раз в переход и опять поднималась, и уже казалось мне, что никогда не увижу дорогих своих детей и любимого мужа, а буду вечно таскаться по страшному лабиринту и привычно переступать через ноги мирно спящих на полу граждан, прикрывших кепками от жары испитые лица.
Впоследствие мне казалось, что небольшая будка, которую я обнаружила, вылезая очередной раз из перехода на божий свет, появилась внезапно и объявление, написанное от руки и приколотое кнопкой над закрытым крошечным оконцем, написано на незнакомом мне языке. Внезапно окошко поднялось, из под него выехал ящик и в ту же секунду я прочитала объявление: «БИЛЕТЫ НА ВЫХОД». Надо ли говорить, какое охватило меня счастье, когда забрезжил передо мной слабый свет свободы. Я схватила билет и, уже не веря в благополучный исход, вышла через несколько секунд в город.
Наверное из всех пассажиров, вылезающих в этот день на платформу Выхино, я была единственной, кому не пришло в голову сохранить билет, с которым мои подружки засовывали меня в отходящую электричку.