Category: транспорт

Category was added automatically. Read all entries about "транспорт".

Последняя страница

Только сейчас, в десять вечера, я узнала, что в "Авиаторе" 200 страниц. Я понимала, что в электронном варианте страницы могут не совпадать с обещанными бумажными, но все-равно это было неожиданно.
Я даже не знаю, отчего больше досады - от незаконченности, которую с первых строк романа с надеждой ждешь, или от потери продления удовольствия.

"Раз примерно в час мимо станции проносятся товарняки или поезда дальнего следования. Ни те, ни другие здесь не останавливаются. Обдают паром окно, а затем начинают монотонно стучать вагонами или цистернами.

Под кассиршей в такие минуты трясется стул. Трясется и скамейка под беседующими. Они замолкают и пережидают поезд с подчеркнуто терпеливым видом.

На коленях у них шапки-ушанки, которые они теребят красными от мороза пальцами. У одного волосы взъерошены, у другого, наоборот, слежались.

Так по-разному действуют шапки-ушанки на людей."

Память о путешествиях



УСТЬЕ КУБЕНСКОЕ

"От монастырских косогоров широкий убегает луг."

Мне было двадцать. Мои родители ничего обо мне не знали. Себе я тоже не была знакома и, только встречаясь глазами с отражением, понимала, что у меня нет шансов стать как все. Мне казалось невозможным, что люди не замечали моего сумашествия.
Про первый байдарочный поход мои родители тоже ничего не знали. А если бы узнали – никогда бы я не увидела Вологодский край.
Бедные наши дети! Им бы не удалось с современным уровнем связи так легко врать.

В нашей экспедиции участвовали три байдарки, и кто в них сидел, - теперь уже совсем неважно. Важно только то, что плавать я до сих пор не умею и по этому случаю к байдарке была привязана специальным, быстроразвязывающимся узлом, черная автомобильная камера.
До Вологды доехали на поезде, от Вологды на пароходе доплыли до Устья Кубенского и ночевали там в доме не то колхозника, не то рыбака. А утром погрузились на байдарки и отправились в путешествие. Я тогда впервые уселась в байдарку и было неприятно, как обхватила меня через брезент холодная утренняя вода.
Через несколько часов я уже сносно научилась определять лево и право и лихо рулила по Кубенскому озеру. К тому же я ничего не боялась, хотя единственные за все озеро местные мужики на моторке с большим удивлением разглядывали нашу флотилию, плывшую по каким-то, оказывается, опасным барашкам.
А потом начались острова, совсем крошечные, с планету Маленького Принца. Они были сделаны из мельчайшего белого песка, на котором лежали огромные валуны. На негнущихся ногах я выходила из байдарки и падала на теплый песок, который необыкновенно приятно покачивался подо мной.
Вот так мы плыли и плыли, пока не переплыли Кубенское озеро, из которого вплыли в Северо-Двинский канал. В канале было много происшествий, из которых мы удивительным образом вышли живыми. Судьба благоволила нам и не затерла между двух безмозглых барж, и не проткнула в речке Шексне топляками, похожими на черных крокодилов.
После канала был долгий отдых на чудесной зеленой поляне с невиданными белыми цветами. Я наплела из них венки и браслеты на все руки и ноги. Если бы только знала тогда, как хороша была.
Дальше пошли населенные места и на каком-то повороте реки мы переплавились через шлюз, который специально для нас открыли. Пока поднималась вода, успели купить несколько буханок свежего черного хлеба. По высокой воде плыли мимо крепких рубленных домов, наполовину заброшенных. Вологодские люди с доброжелательной сдержанностью кивали и улыбались нам, а удивительный мягкий говорок с неспешным оканьем плыл над нами легким дымком.
В одном из жилых домов мы купили большую стеклянную банку ледяного молока и, сидя на пригорке, с наслаждением его пили, заедая невероятно вкусным черным хлебом.
Я никогда не считала себя счастливой, но теперь мне кажется, что именно такие минуты и есть самое настоящее счастье. И еще раз в моей жизни повторилось и это молоко, и этот черный хлеб и, даже, запотевшая банка, которую ранним владимирским утром тетя Шура несла, обхватив обеими руками. То лето было засушливым, август без единого дождя и жаркий сентябрь, в последний день которого мы с неизменным приятелем Пашкой вскапывали пересохший огород между храмом Покрова на Нерли и измельчавшей за лето речкой. Копали мы, как добрые знакомые тети Шуры, сторожихи Храма, да и в благодарность за ночлег в маленькой пристройке, увешанной сотканными ею дивными панно.
Земля была каменной, но огород был разделен ровно пополам и с каким удовольствием я платила своими мозолями за независимость.
Тетя Шура из Боголюбова с молоком и буханкой теплого черного хлеба застыла на пригорке, с удивлением разглядывая вспаханный огород, и как вкусно и радостно текло холодное молоко в наши разгоряченные глотки. Наудивлявшись, тетя Шура ушла сторожить Храм, в холодном и мрачном нутре которого у нее стоял стол с прибитыми под ним к полу валенками.

Для последней ночевки был выбран небольшой островок, заросший высокой травой. И, хотя, имелось у нас на всю компанию одно ружье, охотников среди нас не было и никто не рассказал нам, что следующим утром открывается охота на уток.
Рано утром под свист пуль, грохотание птичьих крыльев и беспрерывное кряканье, мы подняли весло, на котором развевались белые штаны. Охотники очень торопились и снятие с этого последнего постоя было самым быстрым за весь поход.
На следующий день по прекрасному Сиверскому озеру мы подплыли к Кирилло-Белозерскому монастырю. Дух, конечно, у нас захватило, и бросили мы весла и долго смотрели на это Чудо.
Пока вытаскивали и собирали байдарки, я отправилась на поиски сортира, который нужен мне был до зарезу. Тяжелейшеее испытание в жизни путешественника, попавшего в провинциальный городок с деревянными мостовыми и маленькими уютными домишками со счастливыми кирилловцами. Перед глазами уже поплыла зелень, но вдруг, в самом центре города я увидела жалкое строение, к которому с нескольких сторон были проложены доски. Ступить на доску можно было только в невменяемом состоянии, ровно в котором я и находилась. Обратный путь по скользкой доске был, с вернувшимся сознанием, намного сложнее. К счастью, с доски я не свалилась, а только провалилась одной ногой в мутную трясину.
Впоследствии, вляпавшись в говно, а это бывало со мной часто, обувь бросала, но тут зачем-то несла в далеко отставленной руке любимый башмак из красного вельвета с перепонкой на пуговичке.
Из Кириллова, навьюченные жуткими тюками, протиснулись в автобус и поехали в Вологду, на железнодорожный вокзал, с которого в этот день уходили поезда, набитые отсидевшими срок уголовниками. Живописную картину нашей посадки в поезд моя память не сохранила, но зато я помню, что мне совсем не было страшно, когда после долгих поисков свободного места, я полезла на верхнюю полку и оттуда вдруг протянулись расписные руки. Побродив по вагону, я все-таки нашла свободное местечко, положила на него серую пушистую куртку с капюшоном, сшитую моей сестрой из роскошного старого пальто богатой родственницы, улеглась на нее и проспала до самой Москвы.
В грязном вагоне отворилились окна и в лунном свете под тихую музыку падали звезды. В светлом лесу я была, наконец, одна и никто не мешал мне смотреть, нюхать и удивляться необыкновенному северному миру. Я медленно шла по теплой лесной дороге и в моих ладонях лежали синие ягоды голубики.
16 сентябрь 05.


МЕДВЕДИЦА

Недавно в НЙ я встретилась со старой своей подружкой. Не совсем правильное обозначение давно ушедших отношений, но ничего удачнее в голову не приходит. Впрочем, мы изредка видимся и тогда я вспоминаю нашу дружбу, наших маленьких детей, наш смех и огорчения, наш общий воздух и надежду на счастье. А потом я спросила у нее про поход, но она совсем ничего про поход не помнила. Я очень удивилась, даже слегка огорчилась, но потом подумала, что она может о нем прочитать и, если и не вспомнить, то, по крайней мере, поверить в него.
Последний день апреля семьдесят девятого был, как всегда, необыкновенно жарким, и на ступеньках Ленинградского вокзала, где мы встречались, еще долго оставались наши потные следы. На поезде доехали до Твери, оттуда на автобусе до реки Медведицы, по которой собирались плавать четыре дня. Было уже совсем темно, когда, нагруженные байдарками и прочим необходимым снаряжением мы вывалились из автобуса и, стоя на высоком берегу реки, высматривали себе стоянку. Ужинать в темноте мы не стали и измотанные долгой дорогой завалились спать в наскоро собранных палатках.
Первомайское утро было теплым и радостным. Мы похлебали манную кашу, которой нас угостили из огромного ведра наши соседи, заядлые путешественники из института Биофизики, и, разомлев от еды и тепла, лежали на мягкой травке и наблюдали, как бодрые ученые, несмотря на свой весьма преклонный возраст, в считанные минуты снялись с постоя и уже прощались с нами, размахивая своими старомодными кепочками.
Переварив завтрак, мы принялись собирать наши байдарки, две из которых оказались к плаванию непригодными. И пока наши мальчики несколько раз ходили в соседнюю деревню сначала за досками, потом за гвоздями, и когда мы, наконец, со всем имуществом, большая половина которого была лишней, оказались на плаву, солнце уже катилось на запад.
Возглавляла флотилию легкая немецкая байдарка, в которой находились наши близкие друзья Алик и Наташа.
Остальные две байдарки были обычные советские, неповоротливые и тяжелые, под названием «Салют». В одной плыли мы с Юрой, в другой – Юрин брат Саша и Виталик, обладавший редким даром верности. Он был единственным из друзей, способных любить нас обоих.
Мы с Юрой очень хотели взять с собой нашу двухлетнюю дочку, но, к счастью, в последний момент передумали. Это плавание было замечательно тем, что мы с мужем первый и последний раз в нашей жизни оказались в одной лодке. Саша был удивительно похож на брата не только лицом, но и привычкой проводить за шахматами большую часть жизни. Жена Виталика оказалась предусмотрительнее всех нас и плыть отказалась, а у Саши тогда вообще не было никакой жены.
Подгоняемые ветерком, мы легко скользили по Медведице, любуясь пробуждением природы, от которого на наших глазах выползали из висящих над водой веток, нежные листочки.
Через час была сделана остановка и мы с Наташей смотрели представление под названием «Преодоление бурного порога», в котором наши рыцари, оседлав перевернутые байдарки, буйно возились в обмелевшей речке.
А еще через час мы неожиданно заметили, что стало темно. Оставшегося времени хватило ровно на то, чтобы причалить к берегу, вытащить и перевернуть байдарки и со всех ног нестись к случайному сараю, в котором хранилось прошлогоднее сено. И пока абсолютно черное небо изливалось неистовым осенним ливнем, мы, зарывшись в сено, по-очереди отхлебывали водку из бутылки, прихваченной чьими-то заботливыми руками. В сарае было очень хорошо, но мы не могли, как бы нам этого ни хотелось, оставаться там навсегда. Впереди нас ожидали великие подвиги. Мы сразу, как только покинули гостеприимный сарай, в этом убедились.
Ясное, без единого облачка, зимнее небо повисло над нашими головами, а еще не высохшие купальники по известному закону физики стали быстро сокращаться. Стуча зубами и бестолково размахивая пупырчатыми конечностями, мы судорожно напяливали на себя все, что попадалось под руку, а попадалось очень даже много – мы все-таки не впервые совершали путешествие в это время года. Рассевшись по байдаркам все три пары пловцов, из которых самой благополучной парой были Саша с Виталиком, выглядели в своих шапках, варежках и шарфах как раз на ноль по Цельсию.
Почему мы не повернули обратно, а двинулись вперед, несмотря на страшный ветер, который дул теперь прямо в лицо? На это была только одна причина – бодрые туристы-биофизики успели рассказать нам, что в конце путешествия институтский автобус заберет их прямо с берега. Они даже предложили нам присоединиться, но мы тогда высокомерно отказались, - мы собирались плавать долго.
Можно было предположить, даже не имея четырех великих математиков на борту, что время упущено безвовзвратно, но нам очень хотелось догнать дружных туристов и ехать с ними в теплом автобусе под «Синий троллейбус».
По самым грубым подсчетам мы должны были плыть, налегая на весла, без остановок два дня. Но ночью плыть было темно, а днем, хотя бы несколько раз, необходимо было согреваться чаем или супом из пакетиков, для чего приходилось тратить время на небольшой, но все же костер, который не желал разгораться под нудным холодным дождем. Мы плыли три дня и две ночи, а вылезая утром из палатки, ступали на снежную травку. Кусты над рекой почернели, втянув назад молодые листочки, и все вокруг стало безутешно серым.
Встречный ветер уверенно набирал силу и мы прилагали неимоверные усилия, чтобы продвигаться вперед. К концу третьего дня, когда надежда оставила даже самое разгоряченное воображение, мы увидели автобус. Он стоял на берегу и, выпуская сизое облако дыма, собирался отъезжать.
Трудно представить, что нас могли услышать из плотно закупоренного автобуса с залитыми дождем мутными окнами, хотя вопили мы отменно.
До сих пор неизвестно, как нас заметили; скорее всего кто-то из биофизиков, обладавший особым чутьем, протер в стекле небольшое окошко.
Мы ехали в теплом автобусе под слаженный туристский хор и думали: как хорошо, что у кого-то из них случился аппендицит и это происшествие подарило нам целый лишний день.
Институт биофизики находился рядом с нашим домом и автобус высадил нас прямо в подъезд.
А потом мы сидели на кухне за круглым столом со знакомой цветастой клееночкой – зеленые груши, красные яблочки - и, обжигаясь, хлебали чай, обхватив чашки распухшими и белыми, как у утопленников, руками.

Исаак Бабель

Вчера родился мой любимейший писатель - Исаак Эммануилович Бабель.

Отрывок из рассказа Элья Исаакович и Маргарита Прокофьевна:

" - Каждый человек имеет  свои  неприятности,  -  промолвил  Гершкович  и
рассказал о своей семье, о пошатнувшихся делах, о сыне,  которого  забрали
на военную службу.
   Маргарита  слушала,  положив  голову  на  стол,  и  лицо  у  нее   было
внимательное, тихое и задумчивое.
   После ужина, сняв пиджак и тщательно протерев очки суконкой, он сел  за
столик и,  придвинув  к  себе  лампу,  стал  писать  коммерческие  письма.
Маргарита мыла голову.
   Писал Гершкович неторопливо, внимательно, поднимая брови,  по  временам
задумываясь, и, обмакивая перо, ни разу не забыл отряхнуть его  от  лишних
чернил.
   Окончив писать, он посадил Маргариту на копировальную книгу.
   - Вы, нивроко, дама с весом.  Посидите,  Маргарита  Прокофьевна,  проше
пана.
   Гершкович улыбнулся, очки блеснули, и глаза сделались у него блестящие,
маленькие, смеющиеся.


   На следующий день он уезжал.  Прохаживаясь  по  перрону,  за  несколько
минут до отхода поезда Гершкович заметил Маргариту, быстро шедшую к нему с
маленьким свертком в руках. В свертке были пирожки, и жирные пятна от  них
проступили на бумаге.
   Лицо у Маргариты было красное, жалкое,  грудь  волновалась  от  быстрой
ходьбы.
   - Привет в Одессу, - сказала она, - привет...
   - Спасибо, - ответил Гершкович, взял пирожки, поднял брови, над  чем-то
подумал и сгорбился.
   Раздался третий звонок. Они протянули друг другу руки.
   - До свидания, Маргарита Прокофьевна.
   - До свидания, Элья Исаакович.
   Гершкович вошел в вагон. Поезд двинулся."

Рядовой Нейман

Моему папе здесь 34 года. Рядовой Наум Нейман, 44-й год.
Здесь он уже после смерти старшего сына Лёвочки и еще до ранения, после которого у него всю жизнь дергался глаз. Другим мы с сестрой нашего папу не застали.
Вот история, любимая с детства.
Мой папа прошел всю войну рядовым. Его никогда не интересовали должности и возможности их занимать. И он от этой своей наплевательской позиции к чинам был начальству непонятен и, даже, в некоторой степени его раздражал. Один такой начальник вызвал как-то папу и приказал прочесть наизусть Интернационал, которого беспартийный рядовой Нейман почему-то не знал. На следующий день поезд, в котором они ехали, начали бомбить немцы, но папе, никогда не терявшему голову, удалось вместе с остальными солдатами под ним спрятаться и сохранить жизнь. Начальник же, напротив, убежал, ошалевший от страха, далеко в лес и там его настигла пуля, вернее, небольшой осколок, который угодил ему прямо в жопу.


unnamed

О комарах (продолжение)

Комары, озеро, счастье

Мне было 23 и я не могу сказать, что жизненный опыт еще не коснулся моего чела, хотя я со своим челом выглядела до смешного по-детски. Если бы я умела плавать, столкновения с грубой действительностью не причинили бы мне столько вреда, но плавать я так и не умею до сих пор. Могу проплыть по-собачьи несколько метров, если знаю, что под ногами дно. Сочетание глубинного страха и страстной жажды счастья долго водило меня по странным закоулкам, пока не проснулось безмятежно спавшее чувство меры. Оно ухватило меня, почти пропавшую во тьме, и вытащило на свет. Свет оказался таким же трудным, как и тьма, но я смогла выплыть в нем, потому что всегда теперь видела дно.
В тот день, вернее, довольно поздний вечер, я, в отсыревшем от дождя пальто и резиновых сапогах,  в почти пустом вагоне метро, двигалась по направлению к дому. На остановке «Университет» двери раскрылись одновременно на двух противоположных платформах и мы встретились глазами.
Мне и раньше приходилось испытывать удивительное, как легкий укол,  чувство узнавания, но это было из разряда секундного чуда -  так в темноте появляется и исчезает яркий свет маленького невзрачного червяка. Поэтому на середине эскалатора я перестала думать о незнакомце.
Я вышла из метро, раскрыла зонтик и, шлепая неудобными сапогами по лужам, подошла к арке своего дома. Какой-то небольшого роста человек с увесистым портфелем спросил дорогу на Третью Строительную, я ответила, чтобы шел прямо и развернулась к своему подъезду. Я почти не видела его лица – было темно и шел дождь, но когда из его портфеля вдруг запел Азнавур, я не смогла отказать и дала ему номер телефона. И только войдя в подъезд ахнула - те самые глаза.
Прошел месяц, все вечера я проводила у сестры и была так поглощена нашим новорожденным первым сыном, что ни о чем больше думать не могла. Возвращалась поздно и каждый вечер мама докладывала - звонил приятный мужской голос.
Голос был не только приятен, но и настойчив, вследствие чего мы все-таки встретились.

Мы бегали наперегонки, свистели вторую партиту Баха, спускались на лыжах с Воробъевых гор, бродили по весенним лесам и пили березовый сок.
Однажды, солнечным утром слушали Девятую симфонию Дворжака, и еще никакая музыка так глубоко в меня не проникала. В углу стоял контрабас в чехле, сшитом женой превосходного дирижера, в оркестре которого играла моя любовь.
Мы были удивительно похожи, но разница между нами была намного больше сходства. И с первого дня мы это понимали.

На озере Глубоком он (буду называть его Р) в детстве провел лето, поэтому мы выбрали это место для нашего похода. Р помнил только, что озеро было под Звенигородом, и что там биологическая станция, но нам, увлеченным идеей скрыться на несколько дней из города, казалось этого достаточно. В шесть утра мы уже сидели в электричке, а к концу дня на  случайной попутке, ехавшей на биостанцию, вкатились прямо в озеро, уже готовое вобрать в себя последние лучи заходящего солнца.
Водитель грузовика сжалился над нами, как в свое время сжалился над Мастером, бредущим по холодной дороге в пальто с оборванными пуговицами.

Мы поставили палатку, зелезли в нее и тут же выскочили – дышать там было нечем. Кое-как развели небольшой костер и еле дождавшись рассвета, бросились в воду. Я умудрилась съехать с мостков и сильно ободрать ногу, солнце набирало силу, к полудню появились мелкие мошки, от которых невозможно было укрыться и вскоре, по обоюдному согласию, мы  собрали палатку и двинулись в обратный путь, который казался нам теперь знакомым. Из кузова грузовика хорошо была видна широкая дорога, окруженная мрачным непроходимым лесом, которая должна была через пару часов вывести нас к остановке автобуса.

Не помню, как я могла идти со своей ободранной ногой, нести тяжелый рюкзак, шутить и смеяться,  пока вдруг непрерывную музыку глупого счастья не накрыла черная туча голодных и злых, как черти, комаров.
Через какое-то время у Р началась истерика. Его терпение кончилось, когда эти твари  начали кусать за ушами и вонзаться в запястья.
Мы брели из последних сил по еле видной дороге, но вдруг внезапно  посветлело и мы вышли из леса к рубленому колодцу с ведром на цепи.
Невдалеке к остановке уже подъезжал последний автобус.

Звуки падения ведра в колодец были не хуже Девятой симфонии.
Автобус терпеливо ждал.

ОТСУТСТВИЕ

Мне кажется, что мы постоянно изобретаем надежду на необходимость нашего здесь присутствия. Но стоит только
 на время исчезнуть, как сразу становится ясно - это выдумка с ног до головы.
Есть мы, нет нас - никакой разницы,  - жизнь будет продолжаться. И не только в  "Ж".  Однако в жж есть перед реальным существованием одно неоспоримое преимущество - здесь можно исчезнуть и возродиться! И кто-то обязательно твоему возвращению будет рад!:)
Вчера ночью мы вернулись из НЙ, проводив наших гостей. И, подъезжая к дому, нарвались на самую настоящую облаву - полиция перекрыла дорогу и обнюхивала пассажиров на предмет запаха алкоголя. Все, разумеется, вежливо, но мы потеряли полчаса и были несколько удивлены. В Нью Йорке посетили "Метрополитен", покатались в диких пробках по городу, перед отъездом заехали на Брайтон Бич в поисках сушек с маком и не нашли роскошного русского магазина, в котором еще три года назад можно было купить все! Вышел из бизнеса - отмывание денег закончилось. Б.Б. оставил на этот раз чрезвычайно тягостное впечатление, особенно после посещения с трудом найденнного сортира в ресторане "Черноморский".
Но все это ерунда по сравнению с удовольствием, полученным от наших гостей!

IMG_2730

IMG_2667

Про моего папу, про уходящее лето и зайчика.

Про папу, зайчика и уходящее лето

Был жаркий летний день, наверное, воскресенье, потому что тогда еще не было двух выходных, и мы с сестрой Розочкой и с нашими мамой и папой поехали на дачу в Речник. В те времена это было прекрасное запущенное место, отданное для постройки дач работникам Министерства Речного флота, в котором папин брат, дядя Миша, был большим начальником. И они с нашим папой построили домик, и сад был там яблочный, и крыжовник желтый, сладкий, мохнатый. И нам с Розкой было тогда по десять лет.
Обычно мы ехали на метро до Белорусской, а там на автобусе до Плотины, если у нас был пропуск. На Белорусской было просторно и чисто, кругом продавали цветы, а на площади перед вокзалом стоял большой и добрый Горький с длинными железными усами.
И вот мы едем в автобусе, и остается несколько остановок, и уже через десять минут мы с Розкой будем плавать по-собачьи в дивной теплой Москва-реке с песчанным пляжем, тогда еще не разделенным на мелкие клетушки колючей проволокой.
Вдруг, на предпоследней остановке папа выходит из автобуса и пристраивается в очередь за квасом. Это было так неожиданно и дико, что мама даже сразу не поверила, подумала, что это у нее от жары галлюцинация. А папа делает ей знак рукой, чтобы не переживала и ехала спокойно, а он потом сам на дачу придет. Мы тогда с Розкой тоже очень расстроились, гляда на нашу негодующую маму. А папа напился квасу - жарко-же - и пришел себе на дачу, напевая песенку, в белой шляпе.
Мама потом несколько дней с ним не разговаривала.
Это просто невообразимо, как они вместе прожили жизнь.

А зайчика папа делал из носового платка. Он быстро что-то крутил и завязывал и получался настоящий зайчик с ушами. Совершенно прекрасный зайчик. Папа делал его нам очень часто и этот зайчик, полностью насытив нас своим волшебным появлением, остался в далеком детстве и я забыла о нем. А вчера вдруг вспомнила! Но я никогда не видела, как папа его делал. Я положила перед собой платок и задумалась. А пока я думала, мои руки сами завязали два узелка и еще один, из которого вылезли уши. Это был он, папин зайчик! Я не могла поверить.

БИЛЕТЫ В МОСКВУ

- Ты понимаешь, говорит Мех скорбно, - я не зарабатываю столько, сколько мы тратим.
Нет, не зря он выбрал в жены меня. Долго выбирал, ничего не подходило, так, наверное, и остался бы при своих интересах, но тут, к счастью, меня нашел.
Я говорю: «Ну и ладно, и не надо мне никуда ехать, лучше я дома летом побуду, зубами займусь.» И тихо пошла мыть посуду, только воду погромче пустила и
голова заболела. Странная у меня голова - мне уже хорошо, а ей все чего-то надо.
Тут Мех позвал. Я воду прикрутила и пошла смотреть, зачем зовет, а он, оказывается, билет уже купил и сидит, посмеивается. А у меня уже такая мигрень, что ничего не соображаю. Наговорила ему много хороших слов, поцеловала и спать пошла с таблетками. А с утра, как ненормальная, стала заполнять формы на визу. Это очень важно заполнить визу, без нее меня в Россию не пустят. Вот тем, кто покинул страну после начала девяностых, виза не нужна, у них есть российский паспорт и чувствуют они себя вполне по-хозяйски что здесь, что там. Ну и что, что они живут в Америке, душой-то они там, на родине, а живут на две страны, потому что так решили. Главное, не спутать, в каком кармане какой паспорт лежит. Захотел такой человек в Россию съездить и до границы он американский, а уже в Шереметьево, или там, в Домодедово, свой, русский гражданин. Выходит он из аэропорта и с высоко поднятой головой шагает как хозяин необъятной родины своей.

А у меня другое. Я эмигрировала из России в 87-м и мой бывший муж, талантливый математик, работавший истопником в детских яслях, очень хотел уехать из России, чтобы чувствовать себя свободным и заниматься своим делом. Когда мы поженились, я еще не очень понимала необходимости отъезда,. И даже не рождение моих прекрасных детей в нечеловеческих условиях, а белые глаза гневных чиновников резко продвинули мое понимание необходимости бежать. И мы бежали как настоящие беженцы, уплатив государству за отобранные паспорта, без единого документа, кроме выездной визы, которая отличалась от куска дешевой туалетной бумаги несколькими строчками текста с печатью.

Особенно резко продвинулось мое понимание после двух случаев, когда я, наконец, поняла разницу между служащими и мыслящими. Первый происходил в райкоме партии, где сидящие за длинным столом упитанные женщины в крепдешиновых платьях и один мужчина с блудливыми глазами и в галстуке объясняли моему мужу и мне, что гуляем мы на свободе по чистому недоразумению. А одной женщине в крепдешиновом платье прямо плохо стало, когда мой бывший муж заявил, что так же, как и она, желает выезжать за границу и питаться едой из распределителей. И ,придя в себя, но еще с красной и оскорбленной мордой, она вопила, что да, она таки ездит и будет ездить за границу, а такие, как мы, должны гнить за тюремной решеткой. И злые слезы стояли в ее мутных глазах.

Второй случай произошел в метро. Время было тогда совсем скверное, телефонные разговоры прослушивались, Толик Щаранский, близкий наш друг, уже давно сидел и чтобы сесть моему б. мужу не хватало какого-то полшага.

Ну и мы с мамой моего б. мужа очень старались удержать его от этого полшага. Но ему было очень скучно все время рассчитывать свои шаги и он по телефону договаривается с иностранцами о встрече в метро, чтобы затем привезти их к нам на квартиру и уже там задушевно общаться. И слышать он ничего не хотел. Тогда я, зная время и место встречи, заранее пошла в это метро и спрятавшись за колонной у турникетов стала наблюдать за перроном, на котором толпились ожидающие. И вот, подходит поезд, народ в него заходит, поезд уезжает, а несколько граждан с известной выправкой, но в штатском, остаются и задумчиво так, будто не успели в вагон влезть, по перрону прогуливаются. Прошло еще несколько поездов, а они все ходят. А я с интересом наблюдаю и уже боюсь пропустить мужа, которого сторожу у турникета.

Наконец, из очередного поезда вываливается несколько веселых иностранцев и топтуны заметно оживляются. Таким образом на перроне образуются две группы, одна из которых наживка, и обе с нетерпением ждут улова.

Я успела перехватить запыхавшегося мужа и ему так и не удалось испытать настоящего ужаса тюрьмы и лагерей.

И теперь, чтобы приезжать в Россию, где у меня родные, близкие и могилы, надо показывать ту самую визу, иначе кто ж поверит, что я не прячу российский паспорт в потайном кармане. А если визы нет, значит я уезжала с паспортом, который просрочен и надо платить деньги и его продлевать. И ничем, кроме этой бумажки, доказать нельзя, что уехал ты из России в то время, когда у тебя отбирали паспорт.

Хорошо, что моя старшая Алиска интересуется историей семьи и сохранила в специальной деревянной коробочке (у нее в свое время была целая коллекция таких коробок, которые она брала бесплатно в табачной лавке на Harvard square) этот расползающийся в руках документ.

Если честно, я до конца не понимаю, зачем им этот «документ», когда я, отправляясь в Россию, покупаю въездную визу по цене половины билета. Я уже не буду говорить, чего стоит заполнить бумаги, потея над каждым словом. Строго там у них с этим.

Если интересно, почему «крепдешиновые платья», - об этом пишет в своей книге Надежда Яковлевна Мандельштам.

19 ИЮНЯ


Этот день самый замечательный, самый светлый, самый летний! В этот день родилась моя Алиска! Когда она еще не родилась, я не очень хорошо понимала, как надо жить на этом свете. Была себе, как все, бабочек ловила, звезды считала, влюблялась и каталась на трамваях.
И вот, оказался в моих руках такой сверточек, а там, в конвертике из красного и белого гороха, сопел крохотный детеныш. Я поскорее положила своего ребеночка в коляску с зелеными огурцами и давай ее катать. И так хорошо я ее катала, что моя дочка накаталась веселой-веселой, умной-умной, доброй, ласковой и красивой. Подросла моя дочь и видит, что все в ней хорошо, но с умом делать что-то надо, слишком много его попало в одни руки. И тогда мой добрый ребенок поделился своим лишним умом со мной и с тех пор совсем другая настала у меня жизнь!

Воздушное настроение
ОтправитьОпубликовать в блогеЯндекс.Открытки