?

Log in

No account? Create an account

КУРЬЁН БУЛИНЫЙ

публичный дневник Маргоши

Entries by tag: детство

Третья Сокольническая, дом 19, кв.2
buroba
В Сокольниках была маленькая комната в коммунальной квартире двухэтажного деревянного дома.
- Наум, домой! - говорила наша мама нашему папе летом в окошко, за которым  папа играл с нами. Мы по очереди прятались за большим тополем и были уверены, что папа не видит нас так же, как мы его.
После ужина мы с Розкой забирались под стол и играли на широких перекладинах, а потом  укладывались на них валетом и упивались своим детским счастьем, надежно защищенном со всех сторон.
Нам хорошо жилось в Сокольниках и я до сих пор не знаю, как залез в нашу крохотную комнату этот стол. Скорее всего комната была построена вокруг стола, и для нас с сестрой он был сердцевиной дома нашего детства.  Мне никогда больше не приходилось испытывать узнавания дома, даже если он не состоял только из одной бедной комнатки в одиннадцать метров, за которой бесились вечно пьяные соседи.
Приходили гости, некоторые даже оставались ночевать. Однажды приехала мамина знакомая из Ирбита и я слышала, как ночью они тихо говорили и плакали. Наверное вспоминали войну и Лёвочку, нашего старшего брата, умершего в Ирбите от «испанки».
Знакомая подарила маме полотенце, вышитое тонким крестиком, а нам с Розкой розовые пуховые шапки на полголовы. Менингитками назывались. Недолго мы ими украшались – сгинули с концами в школьной раздевалке.
Иногда заходил папин друг Роберт Иоганович Зис.  Это был прекрасно образованный,  из приволжских немцев,  человек огромного роста и силы, благодаря которой он выжил в советских лагерях смерти с тридцать седьмого по пятьдесят пятый. Подумать только – ему было всего двадцать восемь лет, как и моему папе, с которым он вместе работал на большом металлургическом заводе в Москве. Вот только папу, как беспартийного инженера, успели с завода выгнать, а Зиса, как немца и большого начальника, арестовали. Когда его освободили, он еще какое-то время жил на поселении и нему приехала его жена, которая все эти годы его ждала, и там, на поселении, сошла с ума и вскоре умерла.
Вернувшись в Москву, он поселился в Сокольниках  и приходил со своей большой доброй собакой, которая нас с сестрой по-очереди катала на шерстяной спине. Роберт Иоганович был такой высокий, что ему приходилось наклоняться, чтобы зайти в нашу маленькую перекошенную комнатку. Он садился на расшатанный стул и часами рассказывал о своей лагерной жизни. Мне было лет семь, мы с сестрой, два маленьких книжных червя, сидели и слушали.  Помню одну историю про сухари.
Уголовники ненавидели Зиса, но боялись с ним связываться, потому что он был сильным и независимым. Хотя начальство ничего не имело против, если поселенные в одном бараке уголовники самостоятельно решали вопросы жизни и смерти политических арестантов. В этих страшных бараках с давно установившимися традициями и законами блатного мира Зис оставался верен своим правилам, пока вконец озверевшие урки не поставили ему условие, при котором он не должен был вмешиваться в их дела. То есть – не помогать, не спасать, не заступаться. После третьего неповиновения обещали убить.
В жуткой ободранной рабочей толпе перед ним, еле передвигая опухшие ноги, шел старик, на спине у него был маленький мешочек с сухарями, и Зис не дал их украсть. И этот раз был третьим.

Последние годы жизни Роберт Иоганович жил в Крыму со своей второй женой, у которой был небольшой домик, сад. И, незадолго до смерти, он писал папе, что совершенно счастлив.


Много еще разных чудес навидались мы в первые десять лет жизни в Сокольниках, и из них построена наша первая азбука.
Потом мы переехали в новый район под названием «Университет», и там началась совсем другая жизнь.

Продолжение следует.

Снег идет
buroba
Таких сугробов мы не только здесь, а вообще никогда не видели. В сугробе хорошо то, что он огромный, величественный и белый. Особенно хорош свеженападавший сугроб, сверкающий и легкий, как облако. Какое блаженство провалиться в него!  А воздух! Я стою на крылечке с лопатой и не могу уйти в дом. Я не могу надышаться этим крепким морозным счастьем,
И кажется, сейчас откроется дверь в нашу маленькую комнату в Сокольниках и мама с папой поднимут нас на руки и зацелуют в холодные и красные, как яблоки, щёки. И будут потом  рассказывать, как было им вкусно.

IMG_9556

ВОЙНА
buroba
С десяти лет я жила на проспекте Вернадского в большом сером доме, одна сторона которого выходила на необъятный пустырь. На этом пустыре проводились зимой лыжные соревнования, а летом мы с подружками играли в войну. Нас было четверо - я с сестрой, Люба Гудилина и Тамара Кохановская. Тамара была командиром и раздавала награды. Награды мы приносили из дома в виде ненужных мелких игрушек, бус и значков. Мы с упоением возились на пустыре, выкапывали блиндажи, жгли костры, прыгали и кувыркались. Мы вырывались из своего пионерского детства на прекрасную свободу и слово война  имело для нас только одно значение - подвиг.
Из нашего окна был вид на два одинаковых безликих дома, в одном из которых было министерство Газовой промышленности, в другом - строительное. Из кухонного окна был виден угол дома и балкон, на котором часто отдыхали маленькие люди.
 Они выходили, держась за ручки, и садились на крохотные стульчики, и молчали, глядя друг на друга влюбленными глазами. Окно в кухне всегда было полуоткрыто, и я слышала, как муж звал тоненьким голосом - Ирочка!
Потом они неожиданно исчезли.
Через много лет мне пришлось провести некоторое время  в том же доме, но в противоположной его стороне, откуда окна выходили прямо на пустырь. И только тогда я как следует разглядела неказистый, будто извалянный в мелу, заводик с трубами, который называли цементным. Играя в детстве на пустыре, мы не обращали на него внимания.
Темными вечерами к этому заводику подъезжают накрытые брезентом фуры, из которых сгружают необходимые для длительного пребывания под землей запасы еды, питья и других вещей. Они потребуются в скором времени тем, кто будет прятаться  в подземном городе от настоящей войны.
Прятаться, то есть жить долгое время в условиях, не противоречащих привычной  роскоши, будут лучшие граждане страны, не успевшие покинуть ее в свое время.
А худших - имеющих честь называться пятой колонной, я бы поселила в своем дворе. У нас большой двор. Можно поставить палатки и жечь костры. А к зиме построить большой Теремок, где всем будет место!

23 года!!!
buroba
В это, конечно невозможно поверить, но, как выяснилось сегодня, моей самой маленькой девочке уже 23.
Но я же так хорошо помню, как вышли мы из дома  вот точно в такой же, как сейчас, солнечный сентябрький денек, а вернулись с крошечным бельчонком в руках. И разве теперь разберешься в этих секундах, часах и годах! Помню только, что это было вчера, и все тут.
Когда Белка была совсем маленькая, она очень любила червяков, и говорила, что они ее лучшие друзья. Заодно она любила всю остальную живность, в том числе лягушек. Однажды мы поехали в лес и там она нашла маленького лягушонка. Аннабел посадила лягушонка в стакан, положила ему для удобства листьев и травы, и, когда мы собрались уезжать, пошла с этим стаканом садиться в машину.  И тут оказалось, что с лягушонком нельзя. Сейчас бы я сообразила взять его в машину, а потом незаметно выпустить в лесок, сказав, что  ушел к маме с папой, а тогда не сработало.

Еще есть надежда.
IMG_4420

Уже нет.
IMG_4422

И,  Белка сегодня.
IMG_4240

Пусть бегут неуклюже!!!
buroba
Да, и в моей жизни настал день рождения, по поводу чего я не только не намерена скорбеть, но, напротив, рада случаю вспомнить свои лучшие дни. В подарок себе позволю поделиться ими с вами, мои друзья.

https://docs.google.com/file/d/0B7mjeR7dS3QXNDR4UnBfRDhOTU0/edit?usp=sharing

МОЛОКО
buroba
Мое первое молоко было, как и у всех млекопитающих, материнское. Но нас с сестрой было двое, а мама одна и молока не хватало, и нас так рано отлучили от груди, что запомнить вкус этого первого нашего молока я не успела.
Когда мы немного подросли, мама покупала нам деревенское молоко, которое привозила молочница из деревни. Но в этом разделе нашей жизни вкус молока не сохранился тоже. Хотя, я помню, как приходила старушка с большим бидоном и как молоко текло в стеклянную банку, подставленную мамой под горлышко бидона.
В моей памяти вкус молока проявляется только лет в десять, а до этих пор помню одни только пенки, которые мы с сестрой брезгливо вылавливали.
Летом, на даче, мама покупала нам парное молоко, но никто, к счастью, не заставлял нас выпивать его теплым. За ночь оно охлаждалось и я уже хорошо помню, как это было вкусно – валяться с книжкой на кровати и запивать холодным молоком сушки с маком, отламывая их с веревочки, висевшей на бревенчатой стене.
Однажды банка с парным молоком, которую я несла на голове, не удержалась и разбилась на несколько крупных осколков. Одним из них, забрасывая его подальше от дороги, я глубоко порезала ногу. Может быть поэтому так ярко сохранился в памяти тот вечер, когда мы веселой компанией тащили эти банки и я придумала поставить свою на голову, чтобы рассмешить всех еще больше, и, вдруг, так неожиданно врезается в это веселье сташная вина, боль и кровь. Шрам до сих пор со мной.
Несколько раз в моей жизни вкус молока доставлял мне неслыханное удовольствие и, возможно, поэтому, я его теперь так люблю. Один такой случай с молоком произошел однажды необыкновенно жарким утром в конце сентября. С верным приятелем Пашкой, еще свободные от семейных обязательств, мы совершали очередное путешествие по старинным русским городам, среди которых были Муром, Гороховец , Вязники и, в конце, на несколько дней на Нерль, к тете Шуре, которая сторожила Покрова на Нерли. Много лет небольшой компанией мы ездили на Нерль и там познакомились и подружились с этой чудесной женщиной. Жила она в Боголюбово и всегда была рада гостям. На этот раз она предложила нам переночевать в пристройка у церкви. Тогда еще была пристройка. Там все стены были завешаны невероятной красоты панно, которые она сама вышивала. Целые картины! И все покрывала, и подушки, и все, что находилось в этой пристройке, было сделано ее руками.
Кроме вышивок и покрывал, там хранились инструменты, грабли и лопаты, которыми мы решили с утра вскопать высохший огород. Огород был поделен ровно пополам (приходилось мне платить за равноправие) и мы, обливаясь потом, вскопали и разрыхлили этот огород, ныряя в перерывах то в Нерль, то в озеро. А потом мы увидели тетю Шуру, которая, скрываясь в холмах, двигалась из Боголюбова на работу. В руках у нее была большая запотевшая банка ледяного молока и буханка еще теплого черного хлеба. И как же вкусно лилось это молоко в наши молодые разгоряченные глотки! Боже, неужели это все было со мной!
Потом тетя Шура улыбнулась на огород и пошла открывать церковь большим железным ключом. С утра там очень холодно и сыро, пока в открытые двери не зайдет тепло. Тетя Шура садится за большой стол с разложенными на нем путеводителями и значками и засовывает ноги в валенки, стоящие под столом. Валенки прибиты к полу гвоздями.
Воскресенье. 12 ночи.

день рождения
buroba
У нас летом сплошные дни рождений. И это хорошо рождаться летом! Особенно хорошо в августе, когда еще лето, но уже нет комаров. Сегодня родился мой мальчик Минька, который скоро женится и это для него мы с Алиской изготовили хупу. Ему уже 31! А когда-то он был таким славным маленьким разбойником и мне до сих пор страшно помнить, как я сжимала его крохотную ручку, чтобы он ее не выдернул и не выбежал на дорогу. Однажды мы влезли с ним в битком набитый троллейбус, и я на секунду выпустила его лапку - этой секунды ему хватило, чтобы со всеми удобствами расположится на сидении у окна и сосредоточенно наблюдать за снующими по улицам пешеходами. Постепенно люди из автобуса повылезали и вскоре он опустел настолько, что мне удалось разглядеть высокого молодого человека, с интересом наблюдавшего за моим четырехлетним сыночком. Мы вышли вместе на конечной остановке и он очень вежливо сообщил, что его фамилия Франкфурт, что за время поездки он вполне изучил моего ребенка и считает, что ему самое место в школе настольного тенниса, где он главный тренер.
Может быть, Минька и стал бы чемпионом по настольному теннису, но маловат он был, когда мы пришли в школу и ему велели в течение часа подбрасывать ракеткой мячик.
Потом мы уехали а Америку и Минька довольно быстро стал делать успехи в спорте, а тогда не получилось, не время еще было.
Когда мы стали жить в Америке, я, разумеется, очень старалась, чтобы у детей было все, чего мне так не хватало в детстве, и лошадка, с которой маленький Минька стоит на поляне, из их числа.

P1030492

28 июля
buroba
У нас, здесь, еще 27, но в том месте, где мы родились когда-то, мы уже родились, потому что родились мы с 27 на 28-е, в полночь в родильном доме на Вятской улице рядом с Савеловским вокзалом.
Темень наверное была, духота, бедная наша мамочка еще не очухалась от нас двоих, а ей говорят - вы погодите отдыхать, гражданочка, из вас, кажется, еще один ребеночек собирается вылезать.
Представляю, как нашей маме стало весело! Но, обошлось.
Я так часто слышала рассказы о том, как мы с Розочкой спали первое время на двух стульях, что мне стало казаться, и до сих пор кажется, что помню эти стулья, венские с чуть проваленным треснутым сидением, но в отношении удобства ничего сказать не могу, в раннем младенчестве сон крепкий, да и завернуты мы были в одеяльца и спать нам было мягко.
У меня есть подробная опись нашего сокольнического детства, но самое раннее время жизни перешло в мою память из бесконечных маминых историй о чуде выживания в перекошенной комнатке, окруженной коммунальным алкоголическим адом, отсутствием воды, хождением с нами на колонку зимой и этот жуткий обледенелый рычаг, на который давить только в варежке, иначе прилипнет к коже, не отдерешь.
И надо одеть двоих тепло, валенки с галошами, пальтишки? Не представляю, в чем мы, двухлетние, шли с мамой на эту поганую колонку. Тогда же не было ничего. Но вот башлык я помню очень хорошо. Что-то вроде капюшона с длинными завязками крест-накрест поверх пальто на спине. И вот идет наша мама, еще совсем молодая, держит нас за ручки, под ногами лед. И несет ведро - куда же воду наливать? И мы в этих башлыках, укутанные до глаз, послушно плетемся толстыми колобками по бокам.
А в три года у нас уже были шубки из кролика, я помню, и шапки розовые мохеровые из шарфа, который папа привез из Манчжурии, когда с войны вернулся. Мама, наверное, надевала его по праздникам, а потом разрезала пополам и сшила нам эти шапки.
Другое дело летом. Летом было намного легче, да и воду вскоре в дом провели, и мы подросли и стали с мамой выезжать на дачу. И как-то так вышло, что самое сильное в жизни счастье повторялось из года в год летом, на даче, 28 июля.

DSCF0664

ДЕТСТВО В СОКОЛЬНИКАХ
buroba
Что и говорить, ничего нет на свете слаще, чем память о детстве. Какое бы оно, это детство, ни было на вкус. Да вспомнить хоть кусок белого хлеба, отрезанный маминой щедрой рукой от полбуханки за 28 копеек, намазанный сливочным маслом, стоящим зимой между оконных рам и накрытого мокрой салфеткой, края которой свешивались в миску с водой. На масло насыпался сахар, мы с сестрой, держа перед собой тяжеленькие ломти с одурящим запахом и хрустящей корочкой, выходили во двор, удобно устраивались в дырке от выломанных досок забора и, о, боже, какой это был пир!
Я, конечно, понимаю, что про хлеб с маслом и сахаром уже кто только не писал, но это было так вкусно, что совсем не грех вспомнить этот свой собственный опыт, тем более, что и временем, и местом он отличается от всех других.
Было это в Москве, в пятидесятых годах, во дворе старого двухэтажного дома в Сокольниках.
Мы с моей сестрой Розочкой были близнецами, что для тех времен и района Сокольники было редкостью, И для наших родителей, успевших хлебнуть непосильного горя, и старшего брата, первого им помощника и нашего воспитателя, поразительное сходство сестер-малышек вносило в трудную жизнь праздничное удивление, продлеваемое постоянными восторгами случайных прохожих.
Мы росли веселыми и здоровыми детками, дружно болели положенными корью и ветрянкой, носились по дворам с дикарскими играми, разбивали коленки и наслаждались заботливой опекой старшего брата, которого любили с какой-то сверхъестественной силой.
Мне было шесть лет, когда отделавшись от очередной ангины, я, как обычно, понеслась играть во двор, но мне, почему-то было скучно играть, я ушла домой, забилась в угол и читала книжку до вечера, пока не пришла мама и не уложила меня в кровать, потому что у меня был сильный жар. Следующие несколько месяцев моей жизни так резко отличались от уже прожитой, что я помню почти каждый день.
Помню, как мой брат упрашивал меня полежать еще пять минут и как потом, еще очень долго, пять минут были для меня символом бесконечности. Помню, как он делал мне тележку на настоящих колесиках и вырезал к ней крошечных из картона лошадок, помню, как в нашу убогую комнатку вошли две старушки-докторши и по очереди стукали и слушали меня, и как мне было стыдно лежать перед ними в задранной ночной рубашке.
Старушки потом что-то долго объясняли маме, а потом сказали, что надо в больницу. Я заревела, но они сказали, что в больнице будет кино, и я обрадовалась.
Была уже зима, красная кирпичная Русаковская больница стояла в сегу, как тюрьма за высоким забором. Меня отнесли на руках на третий этаж, посадили в ванную, что было весьма приятно, надели бордовую байковую пижаму в зеленую полосочку и опять же на руках принесли в огромную палату и положили в белую кровать. В это время вошла библиотекарша с книгами и я попросила у нее книжку, и она дала мне тоненькую книжечку Михалкова про неверующего Фому, и я стала читать ее вслух и с выражением, и все вокруг ахали и удивлялись.
А потом наступил карантин и никого в больницу не пускали. Помню, как однажды вечером я увидела в окне своего двоюрдного брата Сашку. Он забрался по водосточной трубе и делал смешные рожи. Мне уже разрешали вставать и я подошла к окну и испугалась, что он свалится. Но внизу стояли мама с папой и Розочка с большим лысым медведем, и я успокоилась.
Через три года Сашка погиб, упав по какой-то странной случайности в лестничный пролет с восьмого этажа дома на Красных воротах.
Постепенно я освоилась в больнице и стала понимать, что лежащие со мной в палате взрослые тетки не только, как мне показалось сначала, не любят, а многие просто ненавидят меня и стараются делать мне разные пакости. Этим бабам было, наверное, лет по шестнадцать, и что я тогда понимала, маленький запуганный зверек.
Самое страшное случилось, когда знакомая мамина докторша устроила нам свидание. Меня привели в узкую комнату и там была моя мама. Я не видела ее почти месяц. Конечно, я тут же стала плакать. Я так помню эти свои слезы, что даже сейчас, когда вспоминаю, у меня ком в горле.
В комнате сидела мамина знакомая, и они уговаривали меня успокоиться, но во мне за этот месяц накопилось столько неизведанной скорби, что остановиться я не могла и больше всего на свете мне хотелось обнять мою маму и умолить ее меня забрать, но вместо этого я стояла и рыдала и только сумела сквозь горестные всхлипы сказать, что груша была гнилая.
Когда я вернулась в палату, большие тетки откуда-то знали, что я виделась с мамой, и обещали назавтра все рассказть. Кому, зачем – было уже неважно. Всю ночь я рыдала от обиды, страха и одиночества. Мне кажется, что за всю жизнь это были самые страшные мои слезы.
Через день мама забрала меня из больницы. Правда, в день выписки у меня поднялась очень высокая температура, но я сообразила сбить ее под одеялом.
Меня вывели в раздевалку, где уже ждали мама с Розочкой. Я не бросилась к ним, все мои силы ушли на то, чтобы сдержаться от плача. Мы пришли домой и я залезла под стол и сидела там несколько дней.

3.3.2012

Кого ты больше любишь, деточка?
buroba
Папу или маму?... Я уже не помню, чего я ненавидела больше - постоянные намеки на мытье якобы плохо отмытых глазок, или вот этот вопрос на засыпку. Мы с сестрой были воспитанными детками и все навыки для выживания приобрели значительно позже, поэтому нам только и оставалось, что удивляться непроходимой глупости прохожих.
Если такой вопрос задали мне сегодня, я бы не только не обиделась, но была бы рада возможности переместиться на мгновение в детство, в теплый майский день. Мы идем с нашими мамой и папой по розовым дорожкам Сокольников, мы убегаем, возвращаемся прижаться, убедиться в достоверности счастья не оттого, что не верим, а из великолепной возможности повторять это столько раз, сколько захотим.
Почему вдруг я об этом? У моего близкого друга умер отец. И смерть его была, если можно так сказать, своевременной и легкой, во сне. Мы с моим другом уже давно в разных концах света, но я увидела, как из него, уже хорошо потрепанного жизнью, выглянул маленький испуганный мальчик.